Сафлор

Никаких ключей. Никаких наблюдений или вопросов. Соквон пообещал себе не брать дубликат и не спрашивать название магазина, в котором теперь работал Цукаса. Он просыпался ночью несколько раз и всегда напоминал себе об этом – никаких деталей. Не доверяя себе, Соквон решил оставаться в неведении – чтобы не таскаться в магазин, не назначать слежку, не звонить по сто раз на дню и не вламываться к Цукасе посреди ночи. Это решение не было продиктовано уважением к личному пространству Цукасы – Соквон просто защищал сам себя, не желая сойти с ума окончательно. Он чувствовал ядовитую ревность, просыпавшуюся при мысли, что Цукаса был здесь, в Сеуле, но при этом все его существо тянулось обратно в Японию. Непонятно к кому. Конечно, он назвал своего собеседника именем сестры, но Соквон не особенно этому верил. Утром он проснулся пораньше, теперь, почему-то, не чувствуя ни вчерашней усталости, ни тяжести в голове, хотя проспал он не больше четырех часов. На балконе обнаружилась темно-серая толстовка, которую Соквон надел, не заботясь о коротковатых рукавах – в шесть часов было еще холодно. Затраханный перед сном Цукаса спал, как убитый и даже не шевелился – просыпаясь среди ночи, Соквон даже наклонялся к нему и специально слушал его дыхание. Ему не было стыдно за то, что он вытворял и он не чувствовал сожалений – в конце концов, при скорой летней перспективе такие ночи должны были выпадать нечасто. Цукаса вполне мог и потерпеть. Соквон вынул из кармана телефон и набрал Пёнхи – вчера, когда Цукаса сказал, что говорил с сестрой, он вспомнил о своей. – Онни опять беременна, – сообщила Пёнхи после обмена любезностями и радостных повизгиваний. – Оппа, сделай что-нибудь, ты же единственный нормальный мужчина в нашей семье. – Уже нет. Но даже если бы и был – что я могу сделать? Это жена Чонвона, не моя, я не могу лезть в их жизнь. – Но Чонвон-оппа слушает тебя! – Пёнхи-я, это не та тема, которую я могу с ним обсуждать. Даже если ты попробуешь заговорить с ним о его жене, он может дать тебе пощечину. Если он это сделает, мы с ним подеремся. Тебе это нужно? – Нет, – промямлила Пёнхи, явно теряя хорошее настроение. – Но, оппа, Даён-онни больше не хочет рожать. Это будет пятый ребенок, а ей всего двадцать восемь. Кто-то должен ей помочь. Соквон вздохнул – тяжело и даже с хрипом. Что он мог сделать? Ему тоже было жаль Даён, беременевшую почти каждый год. Разумеется, Чонвон слышал о существовании презервативов или контрацепции вообще, но беременности давали ему основание прятать Даён – не выпускать ее из дома. Старший братец Ю был страшным собственником. И новости о пятой беременности его жены еще раз напомнили Соквону, почему он не должен был брать у Цукасы номер телефона, уточнять место его работы и делать себе копию ключей. – Она знала, на что шла, когда выходила за него замуж. Когда Даён выходила замуж за Чонвона, Пёнхи была еще слишком маленькой – ей было четыре года, и она ничего не понимала. Поэтому сейчас Соквон мог так ее обмануть. На самом деле уже тогда у Даён были отчаянно плохие дела – Чонвон просто обрюхатил ее, и не факт, что по согласию, а потом забрал в дом и поставил перед ней коробочку с кольцом. Первый ребенок родился через семь месяцев после свадьбы – и при этом сразу мальчик. Другие жены мечтали о первенце-мальчике, а Даён в тот день чуть не выпрыгнула из окна, потому что поняла, что теперь застряла в этой семье навсегда. После рождения первенца прошло почти пять лет, и Даён стала позволять себе выходить куда-то без разрешения, общаться с бывшими одноклассниками и делать еще кучу всего того, что раздражало Чонвона. Видимо, поэтому Чонвон сделал ей еще одного ребенка, а потом еще и еще. И вот теперь пятого. Интересно, он когда-нибудь собирался останавливаться? – Даён-онни плачет целыми днями, а Чонвон-оппа запирает ее в доме и даже слушать ничего не хочет. Я видела… Соквон напрягся. Он тоже много чего видел, пока жил в родительском доме. Чонвон и сейчас жил в том комплексе, правда, дом у него был отдельный. И все-таки хозяйство на весь комплекс было общим, и Пёнхи могла увидеть самые отвратительные вещи, которые в ее возрасте могли нанести ощутимый вред. – Ну? – подгоняя затихшую и, видимо, начавшую сомневаться Пёнхи, фыркнул Соквон. – Что там? – Чонвон-оппа схватил Даён-онни за руку и тащил ее через дом, – прошептала Пёнхи, страшась даже самих звуков, которые ей приходилось произносить. – Они упали посреди дома – сначала она, а потом он. Кажется, он сделал с ней это… там же, где они и упали. Обычно она тихая, но в тот раз, я уверена, все слышали, как она кричала. Я не знаю точно... Нельзя же подсматривать, а я и так… никому не говори, оппа, пожалуйста, иначе я умру от стыда. Я знаю, не должна тебе такое говорить, но мне так страшно, а больше рассказать некому. Не родителям же. Соквон отошел к стене и оперся спиной, тупо глядя на развевавшиеся на веревках вещи Цукасы, постиранные, видимо, еще вчера. – Пёнхи-я, – стараясь говорить как можно спокойнее, начал он – послушай, что я тебе скажу. Я не могу сказать, что тебе все привиделось, что ты такая маленькая и глупенькая, и все надумала. Ты уже взрослая и должна понимать, что Даён-нуна беременеет каждый раз не от большой любви. Но тебе повезло – ты единственная, с кем Даён-нуна может общаться безопасно, не навлекая на себя гнев хёна. Конечно, ты не можешь это остановить – я тоже не могу. Но ты можешь быть доброй к ней и делать ее жизнь лучше. По мере возможности, конечно. Сейчас, когда она беременна, она будет кричать на тебя или делать там разные штуки… бросать вещи, переворачивать тарелки. С беременными такое случается – когда мама носила тебя, она тоже была не совсем адекватной женщиной. Не обижайся на нее, Пёнхи-я. Будь щедра к ней. Потом ты не будешь жалеть об этом. – Оппа, – гнусаво, уже начиная плакать, протянула Пёнхи. – Оппа, приезжай на выходных, пожалуйста. Я так соскучилась. – Я приеду, – пообещал Соквон. – На ночь, возможно, не останусь, но приеду. А ты, смотри, не зли хёна своим осуждением и вообще старайся быть с ним вежливой. Это все-таки наш старший брат. Даже если выходной должен был пропасть из-за наплыва клиентов, Соквон все равно собирался приехать домой. Повидаться с Пёнхи. Посмотреть на Даён. Напомнить себе, чего никогда нельзя делать с Цукасой. Он и так перешел черту, заставив его приехать в Сеул. Это уже было аморальностью и признаком болезни, но Соквон все еще надеялся, что через полгода или даже раньше его чрезмерное желание начнет слабеть, и тогда Цукаса сможет вернуться домой. Перегретый телефон лежал в руке кирпичом, и Соквон смотрел в погасший экран, разглядывая свое отражение. Так и выглядят насильники, которые притаскивают жен в постель и кончают внутрь без презервативов, чтобы запереть их на пару лет с маленьким ребенком. Он такой же как отец и Чонвон – ничем не лучше. Если бы Цукаса был женщиной, а Соквон натуралом, случилось бы то же самое. Когда он вернулся в квартиру, Цукаса уже проснулся – шумел в ванной, видимо, умываясь. Соквон остановился возле полуоткрытой двери и уставился на него. – Уже брился? – спросил он, увидев отложенную на край умывальника бритву с обычным лезвием. – Да. А ты пользуешься электробритвой? – поворачиваясь, спросил в ответ Цукаса. – Да, так быстрее. – Но так сбривается не до конца, – ворчливо заметил Цукаса, вытирая подбородок полотенцем и подходя к двери. – Поэтому ты такой колючий. Соквон поймал его и прижался еще небритой с утра щекой к его открытой в чуть растянутом вырезе футболки шее. – Вот такой? Цукаса поджал плечо, неосознанно пытаясь закрыться и почему-то смеясь. – Фу, гадость. Иди, побрейся. Соквон удержал его, перекладывая руки на талию и подтягивая к себе. – Ты смеешься, – выдохнул он. – Не плакать же. Не могу же я сдохнуть только потому, что мне приходится спать с тобой. – А вчера ты кончил столько же раз, сколько и я. – И сегодня у меня вся шея в засосах, – опять становясь серьезным, сказал Цукаса. – Я нервничаю, потому что мне еще работать, а уже слишком жарко, чтобы носить что-то с высоким воротником. – А твой крем? Ты же чем-то замазывался после клуба. Цукаса вздохнул – теперь с явной досадой. – Забыл я его купить. И вот что теперь делать? Нахуя ты присасываешься ко мне как к мамкиной сиське? Соквон отпустил его и пошел к тумбочке у двери, на которой лежал его портфель. Щелкнул замком, открыл крышку и запустил руку внутрь, нащупывая коробочку. – Потому что ты сладкий, – вытаскивая из портфеля пресловутый BB-крем профессиональной маскировки, засмеялся он. – Вот, держи. Я, как видишь, все помню. Этим можно даже татуировки замазывать. Цукаса поймал налету коробочку, повертел ее в руках, открыл, вытряхнул на ладонь золотистый тюбик. Покачал головой, словно с трудом веря в такую предусмотрительность Соквона. – Спасибо, – иронично приподнимая брови, кивнул он, поднимая глаза. – Но лучше перестань сосать мою шею. Иногда это больно. Ненавижу, когда делают больно. – Я не могу нежно, – подходя к нему и вставая напротив, пожал плечами Соквон. – С тобой не могу. Хотя, есть и альтернатива – можно все так же продолжать сосать, но уже не шею. Тебе же это тоже не нравится. Он и вправду нервничал, когда Соквон тянулся делать минет – подбирался, отталкивал его за плечи или пытался сделать что-нибудь еще. Понять это было просто – Цукаса не хотел открываться перед Соквоном и получать вот такое бесстыдное удовольствие. Но Соквону односторонний секс не был интересен. И хотя со времен первой ночи Цукаса ощутимо изменился, стал проще принимать его в себя, отвечал на поцелуи, а вчера даже сам целовал его плечи, Соквону хотелось большего – чтобы хорошо было не ему одному. – Пиздец, – вздохнул Цукаса. – С тобой вообще никак нельзя договориться? – Ну, ты скажи, чего хочешь, а я скажу, смогу или нет, – предложил Соквон. – Да разница какая, все равно ты по-своему делаешь. Я хотел перевернуться… Соквон сжал его плечи так, что Цукаса судорожно вздохнул и напрягся. – Нет, – отрезал Соквон, глядя в его покрасневшее лицо. – И почему? Ты из принципа только лицом к лицу трахаешься? – Просто нет. – Что «нет»? Пока что нет или вообще навсегда нет? Тебе не надоедает все время на мою рожу смотреть? – Я ради этого – чтобы смотреть на тебя – сделал то, за что другие в тюрьму садятся. Так что трахать я тебя буду только так – глядя в твое лицо. Или ты думаешь, я не знаю, зачем тебе это? Хочешь на моем месте кого-то другого представить? Цукаса сбросил с себя его руки – с заметным усилием и даже поморщившись, но при этом все-таки успешно. – С тобой нахрен никакой разговор не получается. Никого я не представляю. Просто ты блять слюной на меня капаешь, думаешь, приятно? – Я не… – Образно блять. Образно капаешь, понятно? Соквон, скорее, согласился бы, чтобы Цукаса отымел его зад, чем брать его со спины. Правда, о смене ролей Цукаса не говорил. – Ты сейчас доиграешься, – ухмыльнулся Соквон, глядя на красные пятна, которыми пошли щеки Цукасы. – Мы сейчас не завтракать, а трахаться будем. Цукаса вскинул голову. – А я и так думал, что тебе трахаться захочется. Утренний стояк, все дела. Нет? Соквон слегка опустился, подхватил его под бедрами, прижимая спиной к стене и подсаживая на себя. Цукаса был легким и сильным – сразу же сцепил руки за его шеей, подтягиваясь наверх и крепче сжимая бедра. Нет, ничего общего с Даён у него не было. И поэтому, даже несмотря на то, что Соквон был очень похож на Чонвона, между ним и Цукасой происходили совсем другие вещи. Не тот мрак, который разрастался между Чонвоном и его женой. Хотя, то, что делал Соквон, все равно не становилось краше от такой разницы. – Попробую нежно, раз тебе так хочется, – прошептал Соквон, подхватывая его под задницей и прижимая теснее, чтобы перейти в спальню. – Не нежно, а не больно. Ты глухой? – Я не глухой, у меня стоит уже минут десять, с тех пор, как тебя увидел. – Блять где уши, а где член. Соквон донес его до кровати и улегся сверху, убирая освободившейся рукой скомканное с ночи одеяло. Только сейчас пришла мысль, что они спали под одним одеялом до утра. – Вот твои уши, – целуя его в мочку, прошептал Соквон – а вот член, – закончил он, перекладывая ладонь на его пах. – У меня… у меня времени всего час, потом на работу надо, – предупредил Цукаса. Видимо, он уже понял, что быстрый секс для Соквона не существовал в принципе. – Хорошо, тогда дай мне сорок минут. Через час, сидя в машине и ожидая, когда сменится светофор, Соквон думал, что Цукаса мог отделаться гораздо легче – если бы он не отвечал и оставался безучастным в сексе, Соквон потерял бы к нему всякий интерес еще в Саппоро. Но почему-то Цукаса был другим – даже этим утром, когда Соквон медленно двигался в нем и беспорядочно целовал его лицо, он вел себя так, словно забыл о «договоре» и материалах для шантажа. Как будто ему тоже этого хотелось. И это делало разрыв невозможным – чувствуя, что ему отвечают, Соквон не мог остановиться.