Сафлор

– Джонхва и Рин не настолько большие, чтобы непременно хорошо и внятно разговаривать. Некоторые дети могут заговорить и в семь лет, это нормально. Если поторапливать и давить, можно сделать еще хуже. Поэтому я думаю, что твоему брату и его жене стоит просто успокоиться и дать детям развиваться так, как им удобно. Соквон сидел и смотрел, как Цукаса варил кофе, пользуясь обычной джезвой. Кофе-машина у него тоже была, но в некоторые дни он предпочитал варить каким-то ближневосточным способом, и так получалось даже лучше, поэтому Соквон не имел ничего против. Цукаса всегда варил на двоих, что делало завтраки в его квартире какими-то особенными. – Если позволить им развиваться, как им вздумается, они могут вообще никогда не заговорить, – возразил он, наблюдая за тем, как Цукаса убавлял огонь на плитке. – Что еще возмутительнее, – будто пропустив его слова мимо ушей, продолжил Цукаса – это то, что их беспокоит молчаливость младшего сына, которому всего год. Это нормально? В год вообще никакие дети не обязаны говорить. – Бин не разговаривает, потому что слишком маленький, ты прав, – согласился Соквон. – Но Джонхва уже давно должна была научиться выговаривать хоть какие-то слова. К тому же, ты не понимаешь – если в семье молчит один ребенок, это еще понятно. Но у них молчат двое, а если Бин не заговорит в ближайшее время – то вообще трое. Это уже проблема. – Но я бы не стал говорить, что у них все в порядке, правильно? – заметил Цукаса, снимая джезву и кивая Соквону, чтобы он подвинул ему чашку. – Я бы вообще никому не стал бы ничего о них говорить, – сказал Соквон, принимая уже наполненную чашку и ожидая, когда Цукаса нальет кофе и себе. – Семья нездорова, дети и так от этого страдают. От них требуют слишком многого. – Попробуй объяснить это Чонвон-хёну, – ухмыльнулся Соквон, но тут же поправился: – На самом деле ничего ему не говори. Не хватало еще, чтобы у тебя проблемы появились. Просто… если ты поговоришь с психотерапевтом, будет замечательно. По крайней мере, ты помог выяснить, что девочки умеют разговаривать, и это уже немало. – А что с их старшим сыном? С Джунхваном? – спросил Цукаса, сделав глоток и поднимая глаза. – Когда он начал разговаривать? Как вообще проходило его развитие? Соквон немного помедлил, стараясь припомнить, как все было на самом деле, чтобы не солгать и не сказать ничего неточного. – Джунхван… Джунхван рос, когда меня не было в доме. То есть, я был слишком… я жил в Англии, когда он родился. Позже еще провел в Австралии два года. Видел его по праздникам, когда возвращался домой. Потом уехал учиться в Америку, и о племяннике слышал только со слов Пёнхи – они практически выросли вместе. Из того, что я помню – он говорил уже в два года. По крайней мере, называл меня хёном, за что его иногда ругали. Он был очень милым и послушным мальчиком. Сейчас ему девять, и он совсем не похож на себя прежнего. Цукаса задумчиво помешал ложкой кофе, хотя он не добавлял сахара. Его взгляд стал грустным и немного отстраненным, будто он мысленно ушел куда-то далеко – куда-то, где бывал не очень часто. Правда, вернулся быстро. – Любой серьезный стресс вреден для ребенка. Никогда не пытался дружить с детьми или как-то участвовать в их воспитании, но я много чего помню из своего детства. Если кроить ребенка под свои вкусы, он вырастет неправильно. Потом ему понадобится очень много времени, чтобы прийти в относительно нормальное состояние, да и то не все получится. Скажи брату, что я свободен в любой день и в любое время. – Не стоит так его баловать, – наполовину в шутку сказал Соквон. – Я скажу, что ты освободишься через два дня. * Табличка на двери гласила, что кабинет принадлежал доктору Сон Сольхи. Цукаса остановился перед ней всего на минуту, напоминая себе, что обращаться к доктору следовало, используя не привычное «сенсей», а корейское «сонсэнним». Соквон привез его ровно к назначенному сроку, после чего оставил тридцать тысяч вон на такси, хотя Цукасе понадобилось бы гораздо меньше – до ближайшей автобусной остановки, а дальше при помощи проездного. Однако Соквон считал своим долгом покрыть все расходы, связанные с его семьей. Дверь открылась без скрипа, Цукаса вошел, и едва его взгляд упал на фигуру за столом, он сразу же поклонился. – Добрый день, сонсэнним, – поздоровался он. – Добрый день, Мидзуки-сан, – улыбнулась сравнительно молодая женщина привлекательной внешности, поднимаясь навстречу и откладывая тетрадь, в которой, видимо, делала какие-то записи. – Спасибо, что откликнулись на мою просьбу. Понимаю, все выглядит необычно и даже странно для вас, но у меня просто нет иного выбора. Я перепробовала все средства. Полагаю, мы можем немного побеседовать, прежде чем приступи к действиям? У нас есть примерно час. Цукаса кивнул: – Да, конечно. Она вышла из-за стола и прошла к дивану, стоявшему у глухой стены, на которой не было ни картин, ни украшений. В кабинете прослеживался явный минимализм, который, однако, не выглядел аскетично. – Прошу вас, – сделав приглашающий жест, попросила она. Пришлось подойти и усесться напротив, оставив между ней и собой место, которого вполне хватило бы на двух человек. Цукаса отлично знал правила приличия, и то, что ему нужно было сидеть на одном диване с малознакомой женщиной, уже выглядело непривычно. Впрочем, ее это нисколько не смущало. – Через час приедут господин и госпожа Ю, с ними будут дети. Я хочу, чтобы вы остались с ними в этом кабинете – он знаком малышкам, но здесь имеются камеры, скрытые от посторонних глаз. В своем доме девочки не чувствуют себя в безопасности, и мне пришлось проводить уроки рисования прямо здесь. Поэтому я не могу предложить вам помещение с терапевтическим интерьером, но зато вам не придется решать еще и этот вопрос – вопрос привыкания к новой обстановке. – Прошу прощения, но не слишком ли поспешны такие меры – оставлять меня с девочками? Я совсем их не знаю. – Не слишком, – покачала головой доктор. – Я удостоверилась в том, что родители малышек полностью вам доверяют, и большая часть ответственности за это решение лежит на них. К тому же, здесь имеются камеры. Захотелось рассмеяться – родители девочек доверяли ему? С какой радости? Он всего один раз был в их доме, точнее – в доме их родителей. Он даже не заходил во двор домика, в котором они жили со своей семьей. Они ничего о нем не знали и решили оставить детей с ним наедине. Камеры… подумать только – а если он решит выбросить ребенка из окна, что дадут эти камеры? Разве охрана успеет его остановить? Как можно быть такими безответственными? – Пожалуйста, не удивляйтесь и не задавайте вопросов. Господин Ю уверен, что вы будете вести себя достойным образом и поможете нам понять, чего именно ищут девочки в общении с другими – чего им не достает в контакте с родными и теми, кто их регулярно окружает. Поскольку в семье есть еще совсем маленький мальчик, это будет полезно – по крайней мере, удастся избежать ошибок в будущем. Ну, как смотрите на такой эксперимент? Цукаса тихонько вздохнул. – Если это поможет, почему бы и нет. Вы как-то меня протестируете, прежде чем подпустить к детям на такое близкое расстояние? – Нет. Мне достаточно заверений родителей. К тому же, я не хочу усиливать нервозность – если я начну вас проверять, вы подсознательно почувствуете себя подозреваемым. Я хочу, чтобы вы понимали – вам доверяют. Вы здесь не как пациент или подопытный, вы здесь как друг семьи, который может помочь в решении очень деликатного вопроса. Возможно, в процессе работы, вы случайно узнаете какие-то личные детали из жизни семьи господина Ю. Думаю, нет нужды говорить, что такие моменты должны оставаться здесь. – Разумеется, – еще раз кивнул Цукаса. – Так и будет. – В таком случае, хочу объяснить вам, что можно и чего нельзя делать. Первое – вам не стоит налаживать тактильный контакт с девочками, только если это не будет их инициативой. Речь сейчас не идет о попытках растления, я даже не предполагаю, что вы попытаетесь сделать что-то подобное. Речь о простых прикосновениях. Полагаю, вы должны знать, что девочки редко кому разрешают прикасаться к себе – в основном они свободно переносят друг друга и младшего брата. Родителей, няню и старшего брата они лишь допускают до себя, но я никогда не замечала, чтобы эти прикосновения приносили им радость. Ого, это уже было чем-то новым и интересным. Цукаса слегка напрягся – возможно, в семье Чонвона проблемы были действительно страшными, гораздо хуже, чем он предполагал. Физические наказания? Словесные оскорбления? Непозволительная откровенность на глазах у детей? Что там, черт возьми, происходило? – Что касается старшего поколения семьи Ю, а также одного из их дядюшек – Кансока – девочки категорически отказываются как-либо взаимодействовать с ними. Вашего друга, Соквона, они также принимают, но, как я понимаю, никаких привилегий у него нет. На данный момент лучше всего их отношения складываются с тетушкой – с Пёнхи. Возможно, они получают от нее ласку и любовь, в которых действительно нуждаются. Проблема в том, что они живут в разных домах, а Пёнхи, к тому же, учится в элитной школе для девочек и большую часть недели проводит в кампусе. Мне сказали, что в момент, когда Рин услышала слова, которые далее они начали использовать между собой, вы прикоснулись к ней. До этого вы попросили разрешения на такой контакт у ее отца и коснулись ее только после родительского одобрения – это очень и очень примечательно. Обычно люди настолько увлекаются маленькими детьми, что начинают трогать их, не думая ни о чем. У вас достаточно такта и вдумчивости. Возможно, это также подействовало на Рин располагающе. Цукаса подумал, что это также было странным – если девочки так плохо переносили прикосновения других людей, почему их знакомили с гостями, приходившими в дом? Это неминуемо влекло какие-то вынужденные детали – тискания за щечки, хватания за ручки и поглаживания по волосам. Зачем Чонвон и его жена подвергали дочерей такому стрессу всякий раз, когда кто-то наносил визит? – Хорошо, я понял – не проявлять инициативу на тактильный контакт. Отлично, это я усвоил, – заверил ее Цукаса. – Тогда перейдем к следующему пункту, – улыбнулась доктор. – Вам также не стоит громко говорить или делать что-то эксцентричное, чтобы привлечь их внимание. Если вам и им будет комфортно в одном помещении, вы можете просто сидеть на диване и никак их не задевать. Я не ставлю перед вами цель взаимодействовать с малышками. Просто будьте здесь. Остальное я выясню, просмотрев записи с камер. – Это я тоже понял, – улыбнулся Цукаса. Насколько он успел выяснить, сонсэнним вообще не использовала раздражающих вещей. В ее кабинете был неплохой интерьер, составленный из дорогих и качественных предметов, но не было ничего навязчивого – ни декора, ни роскошных элементов. Нейтральные оттенки, никаких заумных книг на полках. Ничего, что могло бы отвлечь. Она и сама была такой – одетой в простую одежду, ее стиль был между сковывающим деловым и расслабляющим неформальным. Она не носила белого халата и снимала очки, обращаясь к собеседнику. Ее ногти не были накрашены, а волосы имели естественный черный оттенок. В макияже она использовала только тона, приближенные к натуральным, без картинной красоты. Ее голос звучал мягко, но не успокаивающе и без назидательности, свойственной большинству специалистов ее профиля. Никакого парфюма, ничего искусственного – даже лампы в кабинете были не раздражающе белыми, а галогеновыми, со специальной колбой для сохранения цветопередачи. – Замечательно, – кивнула она. – Тогда поговорим о том, что вам можно. Вы можете говорить с ними. Не требовательно, а просто – что-то замечать или рассказывать. Лучше воздержаться от прямых вопросов – это рекомендация, а не запрет, так что решайте сами по ситуации. Еще вы можете рисовать – это привлекает их внимание. Я оставлю для вас листы, краски, карандаши и фломастеры. Даже если вы не мастер изобразительного искусства, информативность вашей беседы с девочками возрастет в три раза, когда вы будете использовать визуальные образы, пусть и не совсем точные. Инструктаж занял почти полчаса – доктор показала, где лежали необходимые предметы, познакомила его с подсобными помещениями и проконсультировала насчет особых ситуаций. Что делать, если девочки заплачут? Не метаться и не суетиться, никуда не выходить, иначе они подумают, что взрослый их бросил. В комнату обязательно войдут родители или она сама, вопрос будет решен. Как реагировать, если они сами что-то спросят? Конечно, ответить. Не смотреть в глаза подолгу, но лучше обращаться по именам – так они будут чувствовать, что к ним относятся как к полноценным личностям. А если они захотят в туалет? В таком случае стоит выйти и пройти в комнату напротив – родители будут как раз там. Таким же образом следует поступить, если у них появятся сопли или пойдет кровь носом. Но если они захотят пить или есть, лучше позаботиться о них самому – в небольшом шкафчике рядом со столом доктор оставляла печенье и молоко на такой случай. Если девочки пойдут на контакт сами – что позволено, а что запрещено? Позволено почти все – если это будет возможно, допустимо даже взять их на руки или обнять. Поцелуи разрешены только в лоб. Стоит ли отключить телефон? Да, было бы неплохо – чтобы никто не отвлекал и не нарушал атмосферу. Обычно дети не любят, если взрослые начинают вести телефонные переговоры – не слыша собеседника на другом конце провода, они не могут составить четкого представления о предмете разговора и начинают нервничать. За этими процедурами время пролетело практически незаметно, и приезд семейства Ю не заставил себя ожидать. Цукаса поздоровался с родителями – ни Чонвон, ни Даён не выглядели обеспокоенными или взволнованными. Это было глупо, но из всех присутствовавших страшно было только ему – только его руки были ледяными от волнения, только его дыхание едва не разрывало легкие. Все произошло довольно быстро – девочек усадили на диван, взрослые удалились. Цукаса остался с ними. Наедине. Он не думал, что все будет происходить именно так. Может, нужно было для начала поговорить с взрослыми? Он задал доктору Сон так много вопросов, но оказалось, всего все равно предусмотреть не смог. Например, прямо сейчас его занимал вопрос – а можно ли ему сесть на один диван с детьми? Решив, что это было бы слишком, он взял со стола листы с деревянной подставкой, простой чернографитный карандаш и ластик, а потом уселся на ковер примерно в метре от дивана. Джонхва и Рин сидели, прижавшись друг к другу и наблюдая за ним исподлобья, но делая вид, что смотрели вовсе не на него. Их глазки-бусинки поблескивали из-под длинных пушистых ресниц, и белизна детской кожи делала их похожими на японских кукол, которых наряжают на Хина мацури. – Ну, что ж… надеюсь, вам нравятся цветы, – вздохнул он. Ему обещали, что «сеанс» продлится не дольше получаса, и это грело душу – Цукаса уже сто раз пожалел, что согласился на это. Время тянулось медленно, а руки не хотели слушаться. В итоге он нарисовал какой-то косой колокольчик, потратив на это несколько минут и искусав все губы. Под тяжелыми и внимательными детскими взглядами рисовалось хуже, чем под наблюдением экзаменаторов в университете. – Это колокольчик. По-японски «Рин» - это колокольчик. Это совпадение, наверняка твои мама и папа назвали тебя не в честь цветка, и на корейском это имя означает что-то другое… но вот, я из Японии, и мне все кажется, что тебя назвали как цветок. Это красиво и хорошо, потому что ты девочка. Так что… вы, наверное, видели настоящие колокольчики, верно? Они, конечно, гораздо красивее… получилось у меня не очень. Я могу и лучше. Сейчас попробую. Ничего глупее Цукаса и представить не мог, но воображение напрочь отключилось. Он изрисовал еще три листа, заняв руки и к концу получаса кое-как справившись с дрожью и страхом. Не зная, как правильно общаться с детьми, он боялся сделать что-то неправильно и отпугнуть их. Мысленно благодаря доктора Сон за оставленные карандаши и бумагу, Цукаса усердно рисовал дурацкие колокольчики и думал, что выглядел как последний идиот или чудак. Через полчаса дверь открылась, и вошла доктор Сон. Она улыбалась, хотя Цукаса не очень верил ее доброжелательности и не спешил обнадеживаться. – Отлично, Мидзуки-сан, вы хорошо потрудились. Могу я оставить эти рисунки себе? Цукаса без возражений сложил все изрисованные листки и протянул ей. И что она будет с ними делать? Искать в колокольчиках зашифрованные послания, руны или фаллические символы? Он так сильно устал, что его начало раздражать почти все. Утешая себя тем, что все самое неприятное закончилось, Цукаса вручил листки доктору, собрал принадлежности для рисования и поднялся с пола. Он был у стола, когда заметил движение со стороны дивана – Джонхва и Рин спустились на пол и подошли к доктору. – Можно? – спросила Джонхва, обращаясь к нему. – Да, – не совсем понимая, чего ей нужно, но заочно давая на все разрешение, кивнул Цукаса. Это было так неожиданно, что он даже не совсем понял суть произошедшего – девочка заговорила с ним. Джонхва взялась за листы, края которых были зажаты в руке доктора Сон, и потянула к себе. Доктор не стала ей отказывать и отдала рисунки. Не говоря больше ни слова, девочки вышли из комнаты, забирая с собой целый букет нарисованных колокольчиков. Доктор Сон проводила их взглядом, а потом повернулась к нему. – Вы понимаете, что это значит? – Понятия не имею, – честно ответил он. – Для девочек это прорыв. А для вас – повторный сеанс с ними, если вы найдете для этого желание и время. Когда-то давно, еще до поступления в школу, Цукаса прошел через мучительную процедуру переучивания – его заставили научиться писать и есть правой рукой, хотя он родился левшой. В результате он вырос амбидекстром, хотя до сих пор никому не показывал, что умел пользоваться левой наравне с правой – он мог работать этой рукой только при Наоко или когда был в одиночестве. Это уже давно вошло в привычку, и теперь, даже зная наверняка, что никто не станет его упрекать в «неправильности», Цукаса все равно подсознательно прятался. В ситуации, в которой находились Джонхва и Рин, на первый взгляд не было ничего общего с тем, что довелось испытать ему, но Цукаса чувствовал что-то родственное с этими детьми. Не зная, как дать этому определение, Цукаса всем сердцем ощущал странный груз, который не был неприятным, но все-таки обязывал его как-то помочь девочкам. Поэтому он почти без раздумий согласился на повторный сеанс, после чего покинул кабинет и направился к автобусной остановке.