Сафлор

Все, что он успел сделать – позвонить Наоко из аэропорта Гимпо и предупредить о том, что через несколько часов будет дома. Наоко очень удивилась, но не стала задавать лишних вопросов, приняв все, как он ей сказал. В самолете Цукаса думал о девочках, почему-то особенно о Рин и ее странной молчаливости – Джонхва разговаривала с ним хотя бы иногда, а младшая еще не произнесла ни слова. Ему было интересно, как Соквон или их родители объяснят им отсутствие последнего сеанса и исчезновение человека, рисовавшего для них гномиков и фей с цветочками. Он также думал о том, как пройдут праздники Соквона с такой-то семьей – что за атмосфера будет в доме, где двое братьев ополчились друг против друга и затеяли междоусобную войну. Он все еще думал об этом, пока уезжал из аэропорта в Саппоро, но едва увидел мать и Наоко, ждавших его возле дома, все мысли унесло и растворило в бесконечной радости. Киока, обычно слабо проявлявшая какие-то эмоции, расплакалась, обнимая его. Цукаса позволил себе забыть о том, что в Сеуле жил совсем другой жизнью – той, о которой матери ничего знать не полагалось. Ощущение свободы и облегчения пришло мгновенно. Цукаса оказался на своем месте, и чувствовал себя просто замечательно. Первую неделю Цукаса почти не думал о Соквоне и о Корее вообще. Встреча с матерью и сестрой затмила все остальное, и он на несколько блаженных дней погрузился в сладкое забытье жизни в родном доме. Кафе на первом этаже находилось почти в том же виде, в каком он его оставил, правда, теперь в нем сменилась мебель – пока он жил в Сеуле, мать купила новые столы и стулья, поставила хорошую барную стойку и позаботилась о более мощном кухонном оборудовании. Цукасе понравились эти изменения – возможно, после долгой разлуки ему понравилось бы абсолютно все, даже то, что в другое время вызвало бы раздражение. Кафе начало работать уже в середине лета – об этом он тоже знал из телефонных разговоров. Он почти успел привести в порядок документы, когда Соквон забрал его, так что матери оставалось поработать над формальностями совсем немного, после чего она уже могла со спокойной душой открыть заведение. Кое-какие дела следовало решить позже, и Цукаса просто ждал окончания праздников – приблизительно с третьего января он должен был начать ездить в Саппоро, чтобы купить дополнительные предметы интерьера, найти ремонтников для восстановления сантехники и усиления электропроводки. Пока что кафе держалось на старых дровах, с кое-как работавшими кранами и тремя люстрами, но Цукаса хотел, чтобы в зале была полноценная система с верхним светом и легкими лампами, а в кухне работало сразу несколько моек. Он собирался воспользоваться энергосбережением, установить нормальное отопление – словом, сделать все то, что не могла сделать мама. Если бы он смог найти хорошую ремонтную компанию, то все работы вполне можно было бы закончить до двадцатого числа. В кафе постоянно наведывались соседи и туристы, отдыхавшие на зимнем курорте неподалеку – он был небольшим, но довольно оживленным. Кроме того, в пяти километрах находился дачный поселок, в котором в эту пору отдыхали владельцы домов, в остальное время проживавшие в Токио. Посетителей хватало, и почти все они знали Цукасу – в основном по прошлому, еще маленьким мальчиком. Еще до поступления в университет в Саппоро, он непрерывно жил здесь и учился в местной школе, так что, можно сказать, вырос на глазах у тех, кого теперь встречал за стойкой. На время своего пребывания в доме Цукаса принял на себя все обязанности по обслуживанию клиентов, оставив матери кухню и отправив Наоко готовиться к поступлению в университет. Ему нравилось обмениваться с посетителями вежливыми фразами, слушать новости о своих бывших одноклассниках, поздравлять кого-то с рождением ребенка, кого-то со свадьбой, а кого-то с приобретением нового дома. Будучи уже совсем взрослым и находясь в возрасте, требовавшем таких же перемен, Цукаса не ощущал себя белой вороной и не задумывался о том, что также должен был позаботиться о создании собственной семьи или карьеры. У него не было ни того, ни другого, и со стороны он, наверное, выглядел полным неудачником. Соседи, которые знали его уже очень давно, решались на вопросы касательно его дальнейших планов. Цукаса отвечал, что должен был еще немного поработать в Корее. – Не слушай никого, – вечером накануне утра следующего года, сказала мама. Они закрыли кафе раньше обычного, поскольку был праздник. В этом месте никто и не думал, что встретить утро следующего года можно где-то помимо дома, поэтому нужды держать кафе открытым не было. На верхнем жилом этаже у них были четыре маленькие комнаты, санузел и крохотная кухонька для семьи. Именно в ней они и разместились, поставив на пол низкий столик с котацу. На столешнице покоилось блюдо с мандаринами, привезенными из Саппоро еще три дня назад. – Лучшее, что я сделала в жизни – тебя родила, – добавила она, начиная счищать кожуру с очередного мандарина. – Второе по достоинству дело – родила Наоко. Почему второе – потому что без тебя я бы не решилась на еще одного ребенка. Так что ты в какой-то мере решил все в моей жизни. И пусть кто-то осуждает тебя за то, что твое университетское образование пропадает без дела. Пусть кто-то думает, что ты несостоявшийся в жизни мужчина, который не отдает себя ни семье, ни работе, как принято у нас. Я знаю, как много ты сделал для Наоко и для меня. Ты отдал лучшее нам, прожив в Сеуле время, которое мог посвятить более достойной работе здесь. Пойми меня правильно, я не потому горжусь тобой – не потому, что ты отдаешь мне и младшей сестре всего себя. Я горжусь тобой и бесконечно люблю тебя без всего этого, и мне жутко от твоей готовности жертвовать собой. Ты лучшее, что есть в моей жизни. Нисколько не жалею о том, что приехала сюда и осталась здесь, с твоим отцом. О многом мечтала, пока была беременна, пока ухаживала за тобой и следила за твоими школьными успехами. Ты превзошел все мои надежды. Уверена, что любила бы тебя и в любом другом случае, но сейчас, думая о тебе – даже мысленно произнося твое имя, чувствую, как от счастья замирает сердце. Цукаса не знал, что на это ответить. Он не считал эти слова заслуженными и понимал, что осуждавшие его люди были в какой-то мере правы. Его образование обошлось в солидную часть родительских сбережений, но он так никогда и не смог устроиться на подходящую работу по специальности. Это было странно, но практически единственные серьезные деньги, заработанные им при помощи изобразительного искусства, были принесены Соквоном – хотя бы косвенно. Он не думал о проведенных в Сеуле годах, как о жертве. Стыд за то, что произошло с Наоко, смешивавшийся со жгучим чувством вины перед матерью, не позволял ему спокойно принимать эти добрые, наполненные любовью слова. В какой-то мере то, что творилось между ним и Соквоном, Цукаса воспринимал без больших переживаний, потому что самое страшное уже произошло – и, к несчастью, не с ним. Он сумел пережить ночь в клубе, сумел справиться с унижением от постоянного ощущения привязанности к почти незнакомому человеку, но все это касалось только его. Пережить и оставить позади то, что произошло с Наоко, Цукаса не мог. Никогда. – Мама, – перекатывая другой мандарин по столешнице, вполголоса, на грани шепота прервал ее он. – Мама, есть вещи, о которых я не могу тебе рассказать. Просто поверь, что я не стою всей этой любви. То, что я делаю для вас – это меньшее из того, что я должен и могу. Мне нужно стараться лучше. Киока опустила ресницы, скрывая навернувшиеся слезы, но ее губа предательски дрогнула, и Цукаса успел это заметить. – Я кое-что знаю, – одними губами сказала она. – Наоко мне рассказала, но есть и то, что я поняла сама. Прости меня. За то, что родила тебя таким. Вас обоих. Вы уязвимы перед этим миром, и среди сотен других детей именно мои стали привлекательны для людей – стали теми, в ком видят живое. То, что хочется забрать. Почему у вас с Акирой все так сложилось? Я не понимаю… А этот человек, приехавший к нам в мае и увезший тебя в Корею? Чего он хочет от тебя? Цукаса опустил голову, пряча лицо. Такую боль уже нельзя было замаскировать под привычной сдержанностью. Возможно, перед матерью ее скрывать и не стоило – кому еще нужно было открыться, если не ей? Ради ее спокойствия он делал многое, но именно эти поступки и привели его к тому, где он находился сейчас. Да, он невыносимо страдал от мысли, что не защитил Наоко и позволил кому-то разрушить ее жизнь, навсегда оставив в ее памяти эти уродливые воспоминания. Тот день, когда она пришла в сеульскую квартиру и выбросила в мусорное ведро разодранное белье и одежду, стал худшим в его жизни. Эти воспоминания убивали и ее, но он не имел права спрашивать ее о том, что именно происходило – как это было, и сколько человек издевались над ней, была ли она там одна или с ней страдала еще какая-то другая девушка. Из ее бессвязных слов, выболтанных в слезах и соплях в момент, когда она упала на него перед распахнутой дверью ванной комнаты, он понял, что в этом был замешан какой-то инструктор, но не мог понять большего. Эти воспоминания изменили их жизнь, и то выворачивающее наизнанку чувство беспомощности запомнилось Цукасе как самое страшное из всего, что ему доводилось переживать. Непоправимость произошедшего продолжала давить на него и сейчас, и он даже не надеялся когда-нибудь избавиться от этого груза. Никто не может изменить прошлое, даже бог. Никто не может исправить то, что уже произошло – отмотать время назад, исправить все ошибки. Цукаса не мог даже позаботиться о настоящем, где уж ему было искать возможность исправить прошлое. Но, похоже, его переживания и мучения были ничем по сравнению с тем, через что проходила все эти месяцы его мать. – Если бы я не отпустила ее тогда в Корею, если бы послушала тебя, – торопливо, борясь со слезами, зашептала она, то сворачивая, то раскатывая тонкую мандариновую кожуру по столешнице. – Наоко никогда не пережила бы тот кошмар, и ты никогда не познакомился бы с тем человеком. Мы были наивны, полагая, что все обойдется, и красота твоей младшей сестры сослужит ей хорошую службу. Ты один видел все дыры в этом суждении, но уступил мне, потому что я ваша мать. И в итоге Наоко сейчас здесь, и ее ночные кошмары укачиваются и растворяются в моих руках, а ты все еще расплачиваешься за наши грехи – ты один, который ни на что не был согласен с самого начала. – Мама, – укладывая ладонь на столешницу, вновь остановил ее Цукаса. – Соквон не делает со мной ничего ужасного. Да, я остаюсь с ним, в то время, как хотел бы быть здесь, и в этом нет ничего хорошего. Но я не страдаю так, как ты думаешь. Правда. С Акирой все было иначе. Он остался в прошлом, не потому, что хотел мне зла или плохо со мной обращался – потому что его друзья могли навредить Наоко, ты же знаешь. – Я не могу тебе ничем помочь, и каждый вечер только и делаю, что молюсь, но даже не знаю, кому – кто мог бы услышать меня? – всхлипывая, призналась Киока. – Еще летом я верила, что ты и вправду работал, и все было именно так, как ты сказал, как говорил этот человек. Но к концу июля я стала понимать, что ты остаешься там, потому что он держит тебя. – Не понимаю, как ты могла… – Когда ты закончил то панно в корейском кафе, о котором тогда говорил этот человек, ты сфотографировал его и отправил мне снимок. Но за два месяца жизни и работы в Сеуле ты ни разу ничего не показал. Ты присылал деньги, но никогда не говорил о своей работе. Это значит, что слова этого человека были ложью. Если ложь одно, то и все остальное тоже. Все ложь. Он приехал за тобой, увез тебя на машине, а потом ты улетел с ним – так срочно, всего за день. Я думала об этом постоянно, думала каждый день и целыми днями – что там происходило с тобой в чужой стране, почему ты ничего не рассказал? – Мама, – еще раз обращаясь к ней почти формально, вздохнул Цукаса. – Ты не должна думать об этом, как о каком-то наказании. Соквон не чудовище, и мне рядом с ним не плохо. Последние месяцы я действительно работал дизайнером, и могу показать тебе кое-что прямо сейчас. – Но отпустит ли он тебя, если ты решишь уйти? Акира до сих пор тебя не отпустил. Цукаса едва не сказал, что Акира может думать о чем угодно, от его горячего желания эти фантазии не станут правдой. – Я не видел Акиру шесть лет, – вместо этого ответил Цукаса. – Не знаю, о чем он может думать. – Я видела его недавно и говорила с ним. Это был первый мальчик, с которым я познакомилась – твой мальчик, я имею в виду. Первый и единственный, если не считать этого самого Соквона. Мне было тяжело смириться с тем, что ты, возможно, будешь жить с мужчиной, но когда ты еще был студентом, твой отец предупредил меня об этом. Он знал тебя гораздо лучше, хотя вы и не были близки. Акира хочет увидеться с тобой, он интересовался, где ты. Хотел приехать. Может быть, приедет как-нибудь позже. – Надеюсь, он не рассчитывает попасть в дом, – мрачно сказал Цукаса, испытывая при упоминании Акиры только раздражение и ничего больше. – Сынок, не нужно так, – попросила его мать. – Ты же другой. Акира очень тебя любил и, возможно, любит. Но я хотела сказать не о нем. Я хотела сказать, что понимаю их – тех, кто хочет получить тебя и не может отпустить. Цукаса покачал головой: – Их всего двое, это не так уж и много. – Двое – это много, но я не удивлюсь, если таких на самом деле больше. Ты сама жизнь – не та, которая заражает всех вокруг и в какой-то момент может показаться надоедливой. В тебе есть это тепло, которое так нужно людям. Не думаю, что ты им просто нравишься. Ты им необходим. Потому что они находят в тебе то, чего нет ни у кого другого. Даже замкнувшись и отгородившись от других, даже сделав себя нелюдимым и молчаливым, ты остаешься все тем же, каким был в детстве. – Не знаю, права ли ты, – осторожно сказал Цукаса. – Но все, что есть во мне – оно для тебя и Наоко. Она улыбнулась – с какой-то легкой, но необидной снисходительностью, свойственной только родителям. – Все равно ты отдаешь это другим. Это замечают все, но не все могут понять. И почувствовав это однажды, они возвращаются к тебе. Смущаясь от этих слов все больше, Цукаса решил, что нужно было бы поговорить о чем-то более существенном, а не о его привлекательности и замечательности, которых он в себе не видел. – Ты могла бы рассказать, как видишь все это – то, что со мной происходит? – спросил он, вновь опуская взгляд. Киока посомневалась перед ответом – помедлила с полминуты, подбирая правильные слова. – Первое, что произошло – Наоко начали сниться кошмары. После твоего отъезда. Примерно через неделю. Она билась во сне и кричала, и я прибегала к ней, когда она уже успевала проснуться от собственного голоса. Мы спали в одной кровати до утра, и я молилась над ней, потому что ничего другого не могла сделать. Когда ты прислал первые деньги, я сразу же отвезла ее в Саппоро – к психотерапевту в семейной клинике. После разговора сенсей вызвала меня и сказала, что Наоко не признается в этом, но ее, скорее всего, изнасиловали. Она посоветовала мне быть осторожной и не выпытывать ничего самой. Тогда я поняла, что вы вернулись домой не потому, что Наоко утратила надежду дебютировать и передумала, а потому что случилось ужасное. Цукаса кивнул. Ему не хотелось, чтобы мать узнавала все эти детали, но по-другому было нельзя. Она и так слишком долго пробыла в неведении, веря своим детям, так легко обманувшим ее – кто спорит, ради ее же спокойствия, но ложь при этом оставалась ложью. – В определенный момент кошмары стали сниться каждую ночь, и я стала спать рядом с ней. Мы не покупали успокоительных и не ездили на сеансы – Наоко не хотела никому ничего рассказывать и принимать таблетки. Позже я поняла, почему. Кошмары ей снились не из-за того, что произошло с ней – из-за тебя. Она звала тебя по имени, умоляя не уезжать. Ее мучили кошмары, в которых тебя… – Я понял. Она скорее умрет, чем расскажет об этом мне, но я рад, что ты сделала это за нее. Мне нужно было раньше рассказать ей о том, как я жил в Сеуле без нее. – Ничего, – улыбнулась Киока, качая головой. – Ничего страшного, позже ты начал присылать фото, и ей стало легче. Но ты же понимаешь, я не могла оставить это просто так. К тому времени я уже заподозрила, что если ты и работал в Сеуле, то точно не дизайнером. Я так устала от постоянных сомнений, что в начале августа решила просто вытрясти из нее то, что она сумела бы рассказать. С Наоко это работает только так – или она говорит все, или только то, что считает нужным. Если она чувствует, что я больше не могу терпеть, то не молчит. Так что в августе она рассказала о том, как ты вытащил ее из агентства, как работал в клубе, чтобы добрать денег до нужной суммы. И сказала, что из-за нее у тебя большие проблемы – тебя заметил этот самый Ю Соквон. По правде говоря, я знаю, кто он такой, но ума не приложу, как вы могли с ним встретиться. Если бы он был музыкальным продюсером или постановщиком или хотя бы работал в сфере развлечений, я бы все поняла. Но он занимается туризмом, и… в интернете есть только это. Может, есть что-то другое? Я не знаю. Знаю только, что этот человек почему-то увез моего сына, и я ничего не сделала, чтобы это предотвратить. Цукаса коснулся ее ладони кончиками пальцев. – Ты ничего не должна делать, – уверенно сказал он. – Совсем ничего. Я должен сам с этим разобраться. С Соквоном мы познакомились в клубе, и я не знаю, почему он приехал за мной – даже после того, как мы провели вместе так много времени, я все равно не смог ни в чем разобраться. Он не совсем обычный человек, с ним очень тяжело договориться. Но даже так мне проще быть с ним, чем с кем-то, кому плевать на Наоко и тебя. – Не обманывай меня, иначе ложь, которую я придумаю, будет хуже, чем правда, которую ты пытаешься скрыть, – попросила его мать. – Если бы между тобой и этим Ю Соквоном все было бы хорошо, ты не стал бы обманывать меня. Но ты не сказал правду, и я понимаю, что причина может быть только одна – ты беспокоился обо мне и не хотел меня расстраивать. Но все эти месяцы, с самого августа, я постоянно думаю о тебе. – Правда – она очень простая. Все это время я жил в отдельной квартире, и с Соквоном виделся в среднем раз в неделю. Мы не влюбленные и не друзья, мы просто проводим время вместе. Он не жестокий, а вполне нормальный человек. Точнее… в целом, да, его поступки можно понять. Я могу понять почти все, кроме того, почему он выбрал меня. Пожалуйста, не проси меня рассказать, почему я не могу ему отказать. Просто помни, что со мной все в порядке. Меня не держат в подвале, не запирают в камере и не морят голодом. Если бы с этим можно было что-то сделать, если бы можно было оставить его и вернуться, я бы непременно это сделал. И я сделаю это сразу же, как только появится возможность. – А если она никогда не появится? Ты будешь жить с человеком, которого не любишь? – Я могу это вынести. Множество людей женятся по расчету и живут так десятилетиями. – Ты не должен так жить! Ты должен быть любимым и любить в ответ, должен получать то, на что имеют право все люди. Милый, скажи, я могу что-то сделать? Если есть хоть что-то, что я могу сделать для тебя – пожалуйста, я прошу тебя, расскажи об этом. Не для себя – для меня, чтобы я могла почувствовать себя хоть немного лучше, чтобы не была такой бесполезной матерью, отпустившей сына в чужую страну с каким-то нездоровым человеком. Цукаса взял ее ладонь обеими руками и прижался губами к ее пальцам, зажмуриваясь и всеми силами стараясь не расплакаться. – Мама, ты ничего не должна делать, но я хочу попросить тебя беречь этот дом и себя. Я должен знать, что есть место, где я могу открыть дверь и услышать «с возвращением». Не старайся ничего сделать и никуда не обращайся. Просто будь здесь. Я сам во многом виноват. За три года я мог бы найти возможность работать в Сеуле по-настоящему, но я не хотел строить будущее на чужой земле. И в результате, когда понадобились деньги, я остался ни с чем. То, что происходит – это результат моего упрямства. Имея образование, я должен был постараться начать карьеру в Сеуле, но я был слишком узколобым и не сомневался, что однажды все закончится, и мы вернемся домой. – Я многое могу перенести, но я не выдержу, если потеряю тебя, – перетягивая его руки к себе и также оставляя на его пальцах поцелуй, сказала она. – Ты мог бы и не просить меня об этом – я все равно сберегу этот дом, чтобы ты мог вернуться. Пожалуйста, будь осторожен. У нас с Наоко все в порядке, мы здесь, в родной стране. Мы вместе. А ты там совсем один – наедине с кем-то, кого я не знаю. Поэтому, даже когда уедешь, я хочу, чтобы ты помнил – ты лучшее, что у меня есть. Я всегда буду ждать тебя, и даже если ты ненавидишь себя или этот Соквон заставляет тебя чувствовать себя недостойным, ты должен знать, что я люблю тебя и горжусь тобой, несмотря ни на что. Мог ли он стать другим человеком? Цукаса впервые за последние дни подумал о Соквоне. Человек, не знавший даже десятой части такой сильной материнской любви, в какой-то мере не был виноват в своем дурном характере. Ему стало жаль Соквона. В этот самый момент, когда ему было больно от огромной любви, разрывавшей его грудь, Цукаса подумал, что понял эту жадность Соквона, так яростно цеплявшегося за него. За свою жизнь Цукаса получил так много тепла и жизни, что даже отблески этого счастья, вполне возможно, казались Соквону невообразимой роскошью. Может быть, Киока была права, когда говорила, что Цукаса привлекал людей своим теплом. Но это тепло не принадлежало ему – оно было подарено и взращено его семьей.