Сафлор

«Это простая и хорошая женщина, которую неправильно любили». («Возвращение в Брайдсхед», Ивлин Во) «Даже когда ее дети были еще совсем крошками, она могла любить их, только если они были такими, какими она хотела их видеть».

До самой середины июня Соквон не показывался в доме. Дело было не в том, что ему запретили приходить – просто очень кстати началась жаркая пора на работе. Он помнил, что примерно в это же время в прошлом году Цукаса уже находился в Сеуле, и это были счастливые дни. Теперь все было совсем иначе. Конечно, при желании он мог бы выкроить время и заехать домой хотя бы на обед, но ему не хотелось видеться с родителями. Для их семьи вполне нормальным было не перезваниваться неделями, если для этого не было никаких серьезных поводов. Он и его братья не были теми детьми, что каждый вечер дисциплинированно звонили матери или отцу, приезжали среди недели или могли порадоваться неожиданному визиту родителей. У них все было проще и сложнее одновременно – они общались только в случае необходимости и не говорили, когда было нечего сказать. Соквон не виделся с Кансоком почти столько же, сколько и с родителями, а с Чонвоном беседовал раз в полнедели, поскольку приходилось обсуждать гостиничный трансфер и прочие моменты. Чаще всего в эти недели он говорил с Пёнхи – она заканчивала весенний семестр, но по вечерам частенько звонила ему и подолгу висела на телефоне. Она была единственной, кто прямо высказался о ситуации – вполне возможно, она позволила себе это, потому что не понимала всей серьезности произошедшего разговора. Однако Пёнхи никогда не была трусихой, к тому же, она была менее привязана к родителям, чем старшие братья. В этом заключался ее феномен, который был непонятен окружающим – как младшая и единственная дочь семьи могла вырасти такой холодной к матери и отцу? Глядя на ситуацию изнутри, Соквон понимал, почему это происходило – она с самого детства знала, что была нелюбима и нежеланна. Даже будучи беременной ею, Инсу не проявляла никакого интереса с развивавшейся в ее утробе дочери – она почти не ела, перестала следить за собой, да и вообще выглядела так, словно для нее наступил конец света. Она оживала только когда видела Соквона – тогда в ее глазах появлялась осмысленность. Соквон знал, что мать избавилась от нескольких детей после того, как родила его. Третий сын должен был стать ее последним ребенком, но когда она забеременела Пёнхи, первые месяцы пришлись на тяжелую болезнь, и, очевидно, она связала отсутствие менструации с последствиями – она сильно похудела, и ее организм почти исчерпался. К моменту, когда она поняла, что вновь понесла от мужа, Пёнхи жила уже четыре месяца. После недели непрестанных уговоров Чунмин уговорил жену проверить пол ребенка, и узнав, что это девочка, вынудил ее доносить и родить малышку. Наверное, надеялся, что дочь растопит ее сердце – будет более понятной и близкой, нежели сыновья. Ничего не изменилось. Пёнхи не стала любимой дочерью и подругой для матери – как Даён отгородилась от своих дочерей, так и Инсу сразу же отсекла дочь от себя. Чунмин и Соквон, наверное, были единственными, кто помнил первые шаги Пёнхи, ее слова и достижения. Она что-то значила только для них, хотя Чунмин не особенно вникал в процесс ее воспитания. Может быть, он разочаровался, поскольку Пёнхи не принесла в дом того тепла, что смогло бы разбить ледяную стену между ним и его женой. Соквон и сам помнил не очень много, но сравнительно с остальными, все-таки гораздо больше. Только он имел привычку припоминать Пёнхи моменты ее детства, вгоняя в краску и заставляя злиться – иногда он выуживал из своей памяти самые разные детали, рассказывая ей о них. Один из таких случаев пришелся на их вечернюю беседу по телефону. Пёнхи тогда разговорилась и выболтала даже то, о чем говорить не стоило. – Думаю, онни хотела обидеть не тебя, а маму, – сказала она. – Мне кажется, она хотела задеть маму. Понимаешь, Рин начала мочиться в постель. Ну, ты же помнишь, никто из детей Чонвона-оппы никогда не писался, а тут такое… ну, начались разговоры. Онни начала разбираться, возила Рин к доктору, потом еще куда-то… хотела даже оставить ее на неделю в каком-то лечебном центре, но Чонвон-оппа не позволил ей – сказал, что такому маленькому ребенку место в доме. И тогда мама забрала Рин к нам. Через некоторое время Джонхва сама пришла – видимо, без Рин вообще жить не может. Мне их так жаль, оппа, я все время плачу, когда вспоминаю об этом. Я тогда дома была. Представляешь – ночь на дворе, а под дверью кто-то плачет. Я открыла, а там, на ступеньках Джонхва с игрушками. С медвежатами – со своим и Рин. Помнишь, им парные покупали? Ты не видел, наверное… Она расплакалась – ее голос задрожал, и через некоторое время она хлюпнула носом. – Не видел, – кивнул Соквон. – Я вообще не знаю, чем они играют. Хорошо еще, игрушки у них есть. – Оппа, ты не представляешь. Я ее занесла домой – вот так, прямо с медвежатами, и вообще… а потом Рин спустилась из своей спальни. С тех пор, как мама ее забрала, она из своей комнаты не выходила, разве что когда нужно было поесть или ванну на ночь принять… а тут услышала и пришла. И они долго сидели рядом, прямо на ковре. Плакали. Я с ними тоже. Как дура. Ничего не могла поделать – слезы сами пошли. Мама как увидела – сказала, чтобы Джонхва тоже у нас жила. Потом пришел Чонвон-оппа, сказал, что детям нужно быть в доме, и такой скандал случился, с ума сойти. Мама не отдала девочек, так что они теперь у нас живут. Да уж, дела в семье были ни к черту. Соквон думал, что они и до этого были где-то на дне, но, как оказалось, нижней планки не существовало. – Почему-то я не заметил этого, когда в последний раз был дома, – сказал Соквон. – Ты вообще мало чего замечаешь, – просто сказала Пёнхи. – Это потому что его нет? Цукаса-сан сейчас не с тобой, ведь так? – Да. – Тогда понятно. Надеюсь, у вас все наладится. Когда он был у нас дома, он не выглядел таким же, как Даён-онни. Я хочу сказать, что у вас, кажется, не так все и плохо. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Мне все равно, с кем ты живешь и спишь. Соквон сполз по стенке и уселся на пол. Пёнхи сказала самые простые слова, но оказалось, что именно они и были ему нужны. – Пёнхи-я, ты же знаешь, что я тебя люблю? – спросил он. – Знаю. Я тебя тоже. Они редко говорили друг другу такие слова, поэтому Соквон не знал, куда после этого двигаться, и о чем говорить. Наверное, нужно было закруглиться, но ему показалось, что сейчас это было бы слишком грубо по отношению к Пёнхи – все-таки она очень скучала по нему и была единственной, с кем он сейчас регулярно говорил о чем-то, не связанном с работой. – А как сейчас у Рин дела? Она перестала писаться по ночам? – спросил он через некоторое время. – Не совсем, но уже, по крайней мере, не каждый день. У нее это просто нервное, я же говорю. У нас в доме все равно тихо – Кансок-оппа редко бывает в гостях, мама с папой в другой части дома ночуют, а на втором этаже вообще почти никого кроме детей и няни нет. Им там хорошо – сидят вдвоем как две мышки, шепчутся. Играют. – Шепчутся? – удивился Соквон. – Ну, да. Джонхва и Рин умеют разговаривать, я уже давно поняла. Они просто вредные, точно в свою мамочку. Так что со временем, я думаю, все у них будет хорошо. Все-таки писаться в постель, я думаю, неприятно, особенно… ну, Рин же уже большая. – Ага, – согласился Соквон, широко улыбаясь. – А помнишь, когда тебе было четыре, ты тоже один раз описалась? – Оппа! – Что «оппа»? Я точно помню, – Соквон уже вовсю смеялся. – Ты тогда еще утверждала, что у тебя просто спина вспотела. – Оппа, я тебя убью! Зачем ты мне припоминаешь такие вещи? – Затем что люблю. Ладно, вали спать, взрослая девочка. Смотри, осторожно, а то кто знает – может, в пятнадцать тоже можно намочить постель во сне. – Знаешь, что? Я тебя ненавижу. – Знаю-знаю. Пёнхи дала отбой, и Соквон еще некоторое время просидел у стены, просто улыбаясь и глядя перед собой. От разговоров с ней ему ненадолго становилось легче. Еще зимой, когда Цукаса сбежал от него, Соквон не особенно рвался исполнять свои страшные обещания, которые когда-то давал, угрожая причинить много вреда и себе и другим, если Цукаса когда-то уйдет. Соквон тогда еще не верил по-настоящему – не верил, что все действительно закончилось. Он был уверен, что сможет вернуть Цукасу чуть позже, когда можно будет нанести визит в Японию, не вызывая подозрений. Найти какой-то повод по работе или создать такую ситуацию искусственно. Выдержать хороший срок – примерно три или четыре месяца. А потом наведаться в уже знакомый дом и забрать Цукасу. Потому что Цукаса принадлежал ему – Соквон просто чувствовал это. Однако теперь, когда прошло уже четыре полных месяца, Соквон все еще не мог ничего сделать. Родители были в курсе этих отношений, все было сказано вслух. Привозить сюда Цукасу именно сейчас было бы слишком эгоистично. Только лишь ради одного секса делать такое не имело смысла – велика цена за объятия, поцелуи и оргазмы. Цукасой теперь интересовались отец и мать, и это в корне меняло ситуацию – от их внимания уже нельзя было просто прятаться. И что бы Цукаса ответил, если бы они пожелали с ним заговорить? Сказал бы правду? Какую правду – то уродство, которое творилось между ним и Соквоном? Рассказал бы о том, как Соквон насиловал его почти всю ночь напролет перед тем, как он все-таки вырвался из Сеула и вернулся домой? Нет, Цукаса был слишком гордым для такого – он и на помощь ни разу не позвал, пока сидел взаперти. Он даже не пытался связаться с консьержем или домовладельцем. Он ни за что не признался бы в том, что его насильно удерживали в Сеуле и шантажировали несуществующими преступлениями. Если бы Цукаса находился в Сеуле, отец сразу нашел бы его. Связи и возможности отца семьи Ю были совсем другими – не такими, как у любого из его сыновей или даже всех их взятых вместе. Цукасу непременно приволокли бы для допроса, и что бы Соквон смог с этим сделать? А если бы результаты допроса не понравились главе семьи, от Цукасы бы просто избавились. Если уж Чонвон собирался убить его – Соквон в этом не сомневался – то отец и подавно не ограничился бы простыми угрозами. Цукаса не был им нужен, он им просто мешал. Чонвону – потому что его жена обратилась за помощью к другому мужчине, очевидно, видя в нем надежного и заслуживающего доверия человека. Родителям семьи Ю он мог быть любопытен как живое доказательство ущербности младшего сына и единственный свидетель-жертва, которому известно о том, что на самом деле Соквон вырос маньяком и извращенцем. В сравнении с мотивами Чонвона, причины, по которым Цукаса мог попасть к родителям, выглядели весьма и весьма серьезно. И все из-за ушибленной гордости Даён. Соквон мог поверить, что она сделала это, чтобы уязвить мать семейства. Между ней и Инсу почти сразу завязались непонятные и почти неприязненные отношения, но Даён многому научилась у свекрови – в частности, как вести себя в обществе и заниматься семейными делами. Однако главного она так и не усвоила. Инсу еще могла в какой-то мере пользоваться своим влиянием на мужа, а Даён либо не знала, как это можно сделать, либо просто не хотела ничем подобным заниматься. Она не хотела рожать детей и никого из них не любила, и если бы Инсу просто забрала их себе на воспитание, она была бы только рада. Но мать забрала их с упреком – обличая Даён в плохом воспитании или даже в нанесении детям вреда. Это било по гордости – очень сильно. Теперь становилось понятно, с чего Даён вытащила именно эту тему. Соквон был главной материнской гордостью, и именно его она выставила уродом и тираном. Разумеется, она не погрешила против истины, все так и было, но ее целью было вовсе не раскрытие правды ради всеобщего блага – она просто хотела укусить свекровь в ответ. «Ты хочешь сказать, что я не в состоянии вырастить здоровых детей, но погляди, кого воспитала ты». Соквон со своими любовными драмами был здесь просто разменной монетой, но так уж получалось, что теперь вся его уверенность куда-то уплывала. Именно из-за этого женского конфликта. Теперь у него уже не было прежней уверенности – он не мог пообещать себе, что обязательно вернет Цукасу и сделает все, чтобы удержать его рядом. Время действовало разрушительно – чем дальше оно утекало, тем призрачнее становились все планы и надежды. Соквону казалось, что он не мог удержать этот момент, он все чаще думал, что Цукаса уже нашел кого-то в Японии, и теперь, даже если вернуть его, ничего не будет как прежде. Это беспокоило его даже сильнее, чем неопределенность, повисшая между ним и родителями. Он все еще находился в странном подвешенном состоянии, не имея под ногами твердой опоры – он не знал, что за решение может принять отец и захочет ли он вообще что-то с этим делать. Судя по тому, что дела все еще текли прежним руслом, Соквона не планировали лишать наследства или отстранять от дел. Но если отец не собирался перераспределять бизнес, что было бы вполне объяснимо в данной ситуации, то что он вообще планировал? Соквона напрягало пребывание в неведении касательно мыслей и намерений отца, и при этом он не мог перестать думать Цукасе. Поэтому когда субботним вечером ему позвонила мать, он ответил сразу же и без возражений согласился приехать в воскресенье утром, отложив все дела. Если этот визит мог дать ему хоть какую-то определенность, он был готов сделать что угодно и освободить день даже в такую горячую пору. * Инсу не стала мучить его и сразу же пригласила в свой кабинет. Несмотря на то, что она не работала, у нее имелось это помещение со столом, компьютером и двумя шкафами – здесь она хранила документы, фотографии и письма. В кабинете мать семьи Ю также работала над некоторыми отчетами вместе с мужем или выполняла кое-какие операции за него – она была полностью посвящена в дела семьи и знала все передвижения финансовых ресурсов. Соквон не сомневался в том, что отец доверял ей больше, чем кому бы то ни было еще – она никогда не предавала его и всегда оставалась на его стороне, даже если никогда его не любила. Она встретила его за столом и сразу же поднялась навстречу. Ее лицо было спокойным – без гнева или разочарования. Соквон поклонился матери, отмечая, что выглядела она даже лучше, чем обычно. – Соквон-а, ты уже совсем взрослый, и можешь сам распоряжаться своей жизнью, – начала она, усадив его напротив. – И хотя я не одобряю того, что ты выбрал для себя мужчину, я ничего не могу с этим сделать. Ты все еще мой сын, и это главное. Ее голос звучал подозрительно мягко, и Соквон не спешил радоваться. Впрочем, радоваться здесь было и нечему – он слишком хорошо знал, что начало разговора не всегда соответствовало его истинной сути. Точнее, почти никогда. – Спасибо за понимание, – все-таки поблагодарил ее он, ожидая продолжения. – Я воспитала тебя правильно, и знаю точно, что ты сделаешь верный выбор, поэтому я не беспокоюсь. Так было гораздо интереснее. Стало ясно, что между ней и отцом уже произошли самые главные беседы, и теперь Соквону следовало лишь последовать инструкциям. Так бывало всегда – когда он хотел поступить в университет в Японии, его вызвали и поставили перед фактом, заявив, что у него есть выбор, и он может подать документы в любой из понравившихся американских университетов. Разумеется, не в тот, что состоит в Лиге Плюща, поскольку эти заведения не работали так, как было выгодно семье Ю – они не могли предоставить ускоренную программу обучения, если студент не был признанным гением. Так же было и в день, когда ему сообщили, что он вступает в свою должность через два месяца – ему предложили завершить все университетские дела в соответствующее время и вернуться в Корею для постоянного проживания. Сейчас следовало ожидать чего-то подобного, и Соквону было интересно, к чему пришли родители. – Не могу сказать того же о себе, – сказал он, поднимая взгляд. – Не уверен, что именно в вашем понимании может считаться правильным выбором. – Отец согласился оставить тебя в прежнем положении, при условии, что ты прекратишь все свои неестественные отношения. В это понятие мы включаем встречи с мужчинами в общем, и с Мидзуки Цукасой в частности. В этом случае ты сможешь сохранить все, чего добился и успешно продолжить работать, оставаясь полноценной частью семьи. – А если я откажусь? – почти не задумываясь, спросил Соквон. Когда-то Цукаса спрашивал его об этом же – что будет, если он откажется. Соквон не особо оставлял ему выбор, и понимал, откуда у него самого взялась эта манера. От родителей. Не только от отца – от них обоих. – Откажешься? Есть и такая вероятность? – вполне спокойно поинтересовалась мать. – Есть, и очень большая. Она замолчала, безотрывно глядя на него. Ее взгляд был почти насмешливым – она глядела словно свысока, давая ему время передумать. Или просто ожидая, пока он это сделает. Эта уверенность пробуждала в нем желание поступить наперекор, но обычно Соквон подавлял все свои порывы и делал так, как ему говорили. Он очень хорошо помнил, что у него отнимали практически все, что ему нравилось, если он начинал слишком сильно этим увлекаться. Так было с играми, книгами, дружескими встречами и чем бы то ни было еще. Не имея способностей к наукам, он должен был целиком посвящать себя учебе, и если мать слышала от воспитателей и нянек, что он начинал отлынивать, она исключала из его жизни все, что отвлекало его от цели. Правда, Соквон до сих пор не понимал, в чем состояла эта цель. Так могло продолжаться бесконечно, пока отнимаемое не было для него слишком дорогим. У него отбирали то, без чего он вполне мог бы обходиться, и только теперь Соквон понял, что сейчас мать всерьез полагала, что он мог жить и без отношений. Если эти отношения были неправильными с ее точки зрения, им не было места в его жизни. – Уничтожишь все, ради чего учился и работал, не покладая рук? – уточнила она, все еще глядя на него. Выдержать ее взгляд было тяжело – Соквон с самого детства не мог с этим справиться. В ее глазах не было тяжести или чего-то зловещего, она могла убить совершенно другим – она всегда давала понять, что не воспринимала всерьез его оправдания или отказы. Под этим взглядом Соквон никогда не чувствовал, что его слушали и понимали. Собственные слова теряли ценность, и какое-то время он искренне верил, что это было правильно. – Что если я не в состоянии вступить в брак с женщиной? – спросил он. – Предлагаете мне всю жизнь оставаться одиноким? Она приподняла, а затем медленно опустила подбородок, словно понимая его, но Соквон очень хорошо знал это движение – мать словно кивала своим мыслям, давая понять, что предвидела все до последнего слова. Иногда он верил ей, иногда – нет. – Неужели ты думаешь, что твой отец не одинок? Или я не одинока? Может, ты считаешь, что женатый и даже ставший отцом Чонвон может считать себя не одиноким? Заведешь ты отношения или нет – никакой разницы. То, что мы предлагаем, ничего у тебя не отнимает. Это для твоего же блага. – Прошу прощения, но нет. Я вынужден отказаться, – не позволяя себе отступить и передумать, сказал он. – Если вопрос поставлен так, то да, я лучше уничтожу все, ради чего трудился. – Считаешь, я блефую? – с явственным снисхождением уточнила Инсу. – Но ты ведь и вправду можешь все потерять. Не потому, что отец отстранит тебя от дел – ты просто попадешься однажды, когда конкуренты получат этот чудесный компромат. Умеешь ли ты думать о последствиях? Я всегда считала, что воспитала умного сына, способного размышлять и думать наперед. Мы не пытаемся обделить тебя, мы хотим защитить тебя. Этот твой Мидзуки ничего тебе не даст. К тому же, меня совсем не волнует, спишь ты с мужчиной или женщиной, но мне претит тот факт, что ты делаешь это насильно. Как ты думаешь, насколько Даён счастлива с твоим братом? Видя все это, ты все равно превратился в подобие Чонвона, и этого уже достаточно, чтобы раздавить меня разочарованием. Тебе следует очень хорошо подумать, прежде чем ты примешь окончательное решение. Думать не хотелось. Спорить тоже не хотелось. Хотелось уйти из кабинета и из этого дома вообще. – Не о чем думать, – сказал он. – Если я когда-то и оставлю Цукасу в покое, это произойдет точно не ради бизнеса или наследства, для этого найдутся другие причины, которые будут только между нами. Сейчас мне всего двадцать четыре года, я не могу дать обещание, которое повлияет на всю мою жизнь. – Ты уже сделал то, что влияет на твою жизнь и никогда из нее не сотрется. Ты должен понять, что мы предлагаем тебе самое лучшее. Если сейчас ты откажешься, последствия будут необратимыми, и это будет гораздо страшнее, чем перспектива жить без партнеров по сексу. Не представляю, чтобы сын, в которого я так верила, предпочел простую постель всему, что имеет реальную ценность. Я была о тебе лучшего мнения. – Мне жаль, что я подвел вас, – честно сказал Соквон. – Но я не могу быть идеальным. Я не могу соответствовать всему, что вы требуете от меня. – Я требую не много, – возразила она. – Я делаю только то, что принесет тебе пользу в будущем. Идеальным? Разве я когда-то хотела сделать тебя идеальным? Я отлично понимаю, где проходит человеческий предел, и никогда бы не стала вынуждать тебя к чему-то невыполнимому. – То, что вы требуете сейчас – это невыполнимо. – Ты уже отпустил его, Соквон, – с нажимом произнесла Инсу. – Его нет рядом с тобой, и ты можешь при этом жить. Не нужно мелодрам, милый, тебе еще слишком мало лет. Ты вполне можешь стать счастливым и без него. – Да, его нет, и я могу жить, – согласился Соквон. – Но разве вам не интересно, как именно я живу без него? Инсу приподняла брови. – Хочешь сказать мне, что я жестока? Я твоя мать, и никто не желает тебе добра больше, чем я. Подумай о том, что ты видел с детства. Ты стал тем, кто ты есть, только потому, что я всю жизнь защищала тебя от этой семьи и не позволяла тебе бывать в этом доме подолгу. Ты не видел всего, что происходило в этом доме, ты не знаешь, какими чудовищными были годы взросления твоих братьев. – Нужно было защищать не только меня, – теряя терпение, сказал Соквон. Он знал, что пожалеет об этих словах, но они слишком долго пригревались ядовитыми змеями в его сердце. Сколько бы он ни пытался от них избавиться, эти слова никуда не уходили. Его тяготило материнское внимание – его раздражало осознание собственной исключительности в ее глазах и то, что остальные дети семьи не получали ничего подобного. Это отравляло его жизнь и не позволило ему сблизиться с братьями, это было непреодолимой границей между ним и семьей. Что хорошего было в том, что она всю жизнь защищала его одного, наплевав на других сыновей и единственную дочь? – Что? – Инсу поднялась с кресла и расправила плечи. – Повтори. – Нужно было защищать не только меня, – повторил Соквон, также вставая перед матерью. – Уходи, – холодно сказала она. – Видимо, я слишком сильно любила тебя и не замечала всего. Мой сын вырос неблагодарным и высокомерным, отдающим предпочтение сиюминутным удовольствиям и эгоистичным желаниям.