Сафлор

Соквон проверял новости через каждые полчаса, с некоторым удовлетворением отмечая, что известия о смерти члена Национального собрания заглушили все остальное – в том числе и статьи о том, что сгорел один из столичных ночных клубов. Политические новости, которым всегда отдается предпочтение, были переполнены разными теориями, заведомо неточными данными, призывами и прочей ерундой, и на фоне этой поднявшейся в одночасье шумихи отслужившая свое «Форзиция» привлекала ничтожно мало внимания. Разумеется, кто-то должен был заняться этим позже, но конкретно сейчас почти все были увлечены только убийством депутата. Были в этом и неприятные моменты – Соквон намеренно больше не звонил Фредди, понимая, что их разговор легко мог подслушать кто-нибудь из гостей или даже братьев. Поэтому он останавливал себя всякий раз, когда ему хотелось набрать номер. При этом он отчаянно искал любые данные, желая узнать, имелись ли человеческие жертвы, и если да, то какие. Благодаря шуму вокруг убийства в отеле ничего подобного в новостях не появлялось – сгоревший клуб лишь упоминался в заметках, но не более. Судя по тому, сколько он успел сделать до возвращения Соквона, Фредди протрезвел сразу же после получения инструкций. Все было выполнено в точности так, как Соквон сказал ему, плюс Цукаса был устроен у доктора, с которым они решали некоторые не совсем легальные вопросы. К таким вопросам относились, например, огнестрельные ранения, которые получали сотрудники службы безопасности в процессе операций, детали которых могли бы неприятно удивить полицию. У этого специалиста имелась своя частная клиника с отделением для стационарного лечения, так что он мог заниматься своими «серыми» пациентами как на дому, так и в подходящих условиях. Сразу после приземления Соквон отпустил себя на волю и позвонил Фредди. Тот ответил сразу же – видимо, ждал. – Ты сейчас в каком состоянии? – первым делом спросил Соквон. – Я в порядке. Правда, надышался. Эти дымящие панели охрененно вонючие. Лучше расскажи-ка мне о себе. Ты там никого не убил, ожидая вылета? – Нет. Думаю, в будущие дни я и так убью немало народу, решил не добавлять к грузу лишнее. Что с Цукасой? Он жив? – Жив, конечно. Как ты и приказал, я его вытащил. Он сейчас без сознания, лежит в закрытой палате. Не в реанимации – спасибо, господи. Хотя бы за это. – Он цел? Фредди помолчал всего секунд пять, но за это время Соквон успел почти взорваться от затопивших его чувств. – Приезжай, сам увидишь. Или доктор скажет. Цукаса более или менее в порядке, жить будет, но есть детали, которые тебе особенно не понравятся. Соквон был готов почти ко всему – так ему казалось до этого. Помня о просмотренных даже по вершкам материалов из хранилища Им Хиёля, он не сомневался, что попавший в его руки Цукаса подвергся сексуальному насилию. Одного этого было уже достаточно, чтобы взбесить Соквона до предела, но сейчас он понял, что были и другие вещи – такие, о которых он и подумать не мог. – Я буду через полчаса. Ты ведь в больнице? – Да, где ж еще мне быть. Для меня это сейчас тоже безопасное место. Давай, мужик, приезжай быстрее. Решив не брать свою машину, чтобы не тратить время на крюк до парковки при офисе и не привлекать дополнительного внимания, Соквон взял такси и помчался в больницу. Ради безопасности пришлось доехать для начала до метро, потом прокатиться в подземке, после чего поймать еще такси и добраться уже до нужного места. Им Хиёль не был дураком, как и его отец. Они наверняка уже догадались, что пожар в «Форзиции» не был простой случайностью, хотя устройство электрощита в клубе и без того было ни к черту. Этот клуб все равно когда-нибудь сгорел бы. К больнице он добрался такими темпами только в половине двенадцатого, успев известись под самую макушку и почти не соображая. Фредди встретил его во дворе – он сидел в беседке с коваными перилами, и со стороны ворот его не было видно. Выглядел он неважно – бледный, с синяками под глазами и, вроде, даже похудевший. Соквон обнял его покрепче, похлопав по спине – Фредди ощутимо встряхнуло от этих хлопков, и он сразу же отстранился: – Ну ты и бизон, больно же. В общем, прежде чем ты пойдешь к доктору, я тебе должен сказать все самое важное. – Давай быстрее. – У него отрезали палец на правой руке. Указательный. Не под корень, но срубили оба сустава. Обычно так делают, чтобы прислать как подарок, так что его, скорее всего, хотели еще подержать. Из этого я делаю вывод, что воздействие на тебя не прекратится. То есть… они сделали не все, что хотели. Соквон опустился на скамейку, переваривая услышанное. Ему казалось, что хуже уже некуда, но сейчас он почти оглох от новой волны всепоглощающей раскаленной боли. – Что еще они ему сделали? – спросил он через минуту. – Несколько ожогов. Похоже, что тушили сигареты. На ногах, чуть выше колен. И так… сам знаешь. Твари. Надеюсь, ты дашь им почувствовать, как все это приятно. – Я дам им гораздо больше, – заверил его Соквон, поднимаясь. – Если они готовили мне подарок, я не оставлю их без внимания. Ты знаешь, насколько щедрым я могу быть. Фредди стукнул его по плечу, без слов отпуская в здание клиники, чтобы он встретился с доктором. Соквон, который так рвался сюда, теперь не мог ничего с собой поделать – начал медлить, как будто боясь узнать больше подробностей. Этот страх усилился от запаха лекарств, витавшего уже в вестибюле. Воздух здесь был даже холоднее, чем на улице, и необычная для этого времени дня тишина давила на слух, расступаясь лишь под звуками его собственных шагов. Он все-таки добрался до кабинета доктора, где получил почти всю ту же информацию касательно состояния Цукасы. Однако ко всему, сказанному Фредди, доктор добавил еще один пункт. – Конечно, такие повреждения как потеря пальца или получение ужасных воспоминаний непоправимы, но сейчас меня беспокоит другое. Дело в том, что ему ввели два вида наркотиков, конфликтующих между собой. Судя по сколотому зубу – четвертый слева, верхний – он сопротивлялся, и поэтому первым в его организм попал расслабляющий. Вы с ним знакомы под названием… «Дышать и моргать». Соквон с трудом вынудил себя кивнуть и сосредоточиться на том, что доктор говорил дальше – не хотелось заставлять его повторять. – Судя по анализам, через полтора-два часа после этого ему ввели другой – противоположный, оказывающий возбуждающий эффект. Его способность двигаться не восстановилась, но зато был получен приток крови к гениталиям. Очевидно, им понадобились подобные меры для использования уретерального катетера. Поскольку первый препарат очень сильно снизил кровяное давление, а второй напротив, повысил его, сейчас пациент находится в крайне неприятном состоянии. Нагрузка на сердце оказалась настолько критичной, что его ритм не восстановился до сих пор, хотя прошло уже достаточно времени. Неровное сердцебиение не позволяет мне определить, воспринимает ли он мои слова или вообще их не слышит – его тело сейчас никак не реагирует на внешние воздействия. Исходя из этого, я бы посоветовал вам не приближаться к нему сейчас. Его нужно стабилизировать, и лишь после этого вы сможете его увидеть. Прошу вас проявить понимание, это нужно для его же блага. И для вашего, скорее всего, тоже. – Да, конечно, – согласился Соквон. – Но я ведь могу взглянуть на него через стекло? Под присмотром, например. Доктор кивнул: – Разумеется, это можно и без присмотра. Хотя вряд ли его вид вас успокоит. Соквон все-таки прошел до палаты и остановился у специального окна, чтобы посмотреть. Цукаса лежал на приподнятой койке, к сгибу его локтя вела прозрачная трубочка. Его непрерывно чистили, чтобы вывести из крови наркотики, и он наверняка ничего сейчас не понимал – и после одной капельницы могла закружиться голова, а когда их было две или три подряд, даже здоровый человек мог потерять сознание. Изуродованная рука находилась с дальней стороны, и ее Соквон не видел. В целом Цукаса выглядел почти обычно, только был известково-белым, и на вид его кожа казалась тонкой и просвечивающей. Кислородная маска на лице закрывала губы, и Соквон подумал, что там, наверное, должны были быть ссадины или следы укусов. Он постоял так некоторое время, а потом отошел от стекла. Доктор позволил ему занять одну свободную комнату в корпусе для персонала – остаток предыдущей ночи в ней провел Фредди, который теперь ждал его со слегка остывшим кофе. – Депутата убили выстрелом в голову. Пробрались в отель просто внаглую – зашли в номер, нажали на курок. Думаю, теперь всей сети Ким Чольсу пришел тотальный пиздец. Вряд ли правительство позволит плевать себе в лицо, продолжая работать с настолько дерьмовой системой безопасности. К тому же, Им Хиёль должен был находиться в отеле всю ночь, а вместо этого он проторчал в клубе. Факт его отсутствия уже установлен. По нашим меркам это уже преступная халатность, – рассуждал Фредди, пока Соквон снимал пальто и пиджак, развешивая одежду по плечикам. – Скажи, как ты понял, что Цукаса был в клубе, – попросил Соквон, усаживаясь на кровать напротив Фредди. Тот вздохнул с огорчением – отвлечь Соквона хоть немного не получалось, все его мысли были заняты только Цукасой. – Спросил одну официантку, почему комнаты для ВИПов недоступны. Она сказала, что один мужик оплатил весь коридор и притащил кое-кого, чтобы повеселиться. А потом добавила, что еще в прошлом году этот кое-кто утверждал, что не шлюха, но, как оказалось, до сих пор этим занимается – спит с мужчинами за деньги. Я подумал, что слышал только об одном парне, которому пришлось поработать с клиентом, не будучи шлюхой – о Цукасе. Заплатил ей немного, чтобы она провела меня к охране, а там просто посмотрел, что записали камеры над задней дверью. – А как все прошло? Я имею в виду пожар. – Легко. Щит у них в глухой стене, там камер нет. Когда все пошло гореть люди довольно быстро очухались – было еще рановато, клубная ночь только началась, большинство еще не успело напиться. Как ты говорил, народ погнали через заднюю дверь, и первая волна паникеров смела охрану. Пока они вернулись за хозяином, там такое уже происходило – я даже не знаю, как они влезли обратно через этот же коридор. Вытащили его. Цукасу, наверное, тоже забрали бы, но мне повезло, его утащил я. Правда, недалеко – в соседнюю комнату. Переждал, пока все чуть стихло и вышел уже с ним. – Он был раздет, когда ты его нашел? Как он выглядел? Фредди поднялся со стула и с силой выдохнул через губы. – Нахрена тебе это? Я помню только, что он лежал на постели, и с одной стороны там крови было дохуя, я даже испугался. Потом понял, что с пальца натекло. Завернул в ту же простыню и потащил. Вот и все. Соквон опустил голову. Захотелось закричать – громко и надрывно, чтобы выпустить хоть часть своей боли. – Фредди, – шепотом обратился он к другу еще раз. – Фредди, возьми охрану – всех, кто сейчас доступен. Возьми их и поезжай в аэропорт. Тебе лучше отсидеться в Америке, пока я не утрясу здешние дела. Ты сделал больше, чем мог. Я обязан тебе всем. – Не могу я сейчас уехать. С охраной полный пиздец, ты даже не представляешь. Когда они забирали Цукасу, убили Донхо и еще одного. Нам нужно похоронить их и сделать все остальное. Пока Цукаса проснется, как раз успеем. Черт, за Донхо мы просто обязаны что-то сделать. Да разве так можно? Соквон сжал голову руками, не зная, куда себя деть и что сделать, чтобы хоть немного полегчало. Донхо умер – в это верилось с трудом. И еще один – нужно было уточнить, кто именно. Он даже не знал, была ли у Донхо девушка, а может, у него вообще где-то рос внебрачный ребенок. Теперь его нет. – Я не просто убью его, – сказал он, поднимая лицо и глядя на Фредди. – Я найду способ вернуть ему всю эту боль. Ему и каждому, кто причастен. – А кто еще может быть причастен? – устало спросил Фредди. Соквон покачал головой, не собираясь прямо сейчас отвечать на этот вопрос. О, причастных тут могло быть сразу двое, хотя он еще сомневался насчет Чонвона. Это было так логично и объяснимо – подставить того, кто не был частью семьи. Интересно, как долго Кансок знал о том, что Цукаса был в Сеуле? Может быть, с самой первой ночи, а может, после его последнего прилета из Японии. Кто знает. Все было слишком очевидно – по крайней мере, сейчас, когда самое страшное уже произошло. Соквон понимал, что, желая отомстить в полной мере, Ким Чольсу захотел отнять у каждого из братьев Ю то, чем они дорожили больше всего. Скорее всего, он даже рассчитывал, что это пошатнет концерн в целом, и он сумеет извлечь из этого прямую или косвенную выгоду. Но Чонвон и Кансок умели защищаться – Чонвон держал Даён и детей в недосягаемости, не скупясь на охрану и средства, а Кансок и вовсе не имел слабых мест, на которые можно было бы давить. Соквон также считал, что хорошо спрятал Цукасу, но, как оказалось, промазал. Когда Соквон сообщил, что намерен улететь из Гонконга, Кансок не стал задавать лишних вопросов – он даже не пытался скрыть, что ему была известна причина столь поспешного вылета. Он знал, зачем Соквону понадобилось улетать так рано. Только в семье знали, что значил Цукаса для Соквона. Только им было известно, как Цукаса выглядел. Кто-то слил эту информацию Ким Чольсу или даже напрямую Им Хиёлю. Они сделали это грамотно, позаботившись о том, чтобы Цукаса попал к Хиёлю в ночь убийства депутата, чтобы в отеле отсутствовал менеджер, которого невозможно подкупить. Почти любого нанятого работника можно чем-то задобрить – пообещать ему место получше в другой сети отелей, заплатить денег, купить ему машину или даже две. Им Хиёль не был простым нанятым – ему заплатить было нечем. Его можно было просто вытащить из отеля, оставив весь сервис без головы, чтобы всего на пару часов персонал остался без присмотра. Этого было достаточно, чтобы войти в отель и прикончить кого нужно. Отвлечься Им Хиёль мог только на что-то значимое – на кого-то значимого. Простыми побрякушками выманить его из логова было нереально, и Кансок решил бросить ему кость поинтереснее, чтобы наверняка вытянуть наружу. Он не мог пожертвовать Даён, Пёнхи или детьми, потому что они были кровью и плотью семьи Ю. Вдобавок, таким образом можно было еще и попутно наказать Соквона за то, что вообще произошло с родителями – отобрать у него дорогое, именно то, с чего все и началось. Угробить Цукасу, чтобы Соквон не смел жить счастливо, в то время как родители были мертвы. Это не было уже привычной для Соквона манией безопасности или излишней подозрительностью. Он много думал обо всем, пока ждал вылета, а потом сидел в самолете. Цукаса не стал бы выходить из дома без веской причины, наверняка его как-то обманули или просто вынудили это сделать. Доказательства были и не нужны. Все было понятно. Соквон собирался уточнить детали, прежде чем приступить к карательным процедурам. На что рассчитывали эти люди? Ким Чольсу, вероятно, полагал, что все кругом похожи на него самого – такие же бесхребетные твари, которых можно сломать, отняв любимое и оберегаемое. Им Хиёль творил беспредел, будучи уверенным в своей безопасности – находясь под защитой отца, он и не думал, что ему прилетит ответ. Соквон собирался ответить. Да, конечно, эти люди уже причинили ему вред, и, начав трепыхаться, можно было ввязаться в настоящую войну, но благодаря быстрой и эффективной работе Котаро Соквон сумел достаточно подготовиться и не нуждался в дополнительных страховочных мерах. Оставив все как есть и положившись на то, что Кансок рано или поздно добьет остатки едва выстроенной сети Ким Чольсу, заодно погромив всех, кто был с ней связан, Соквон рисковал бы еще больше. Нужно было дать понять, что протягивать руки к нему или Цукасе могли только самоубийцы. Нужно было раз и навсегда установить ценность жизни и безопасности Цукасы, устроив демонстративную казнь, чтобы до Кансока и Чонвона дошло, наконец, что в дела младшего брата лучше не соваться. Они наперебой твердили, что Соквон был самым жестоким из них, но кто на самом деле понимал, насколько они были правы? Даже сами они не знали наверняка, что Соквон мог сделать. Он и сам еще этого не знал. Соквон подождал еще несколько часов, а потом отправился вместе с Фредди в церемониальное агентство – хоронить Донхо и еще одного телохранителя. Он уже уточнил у их родителей, каким образом они хотели бы провести погребение, и в результате для Донхо было куплено место на кладбище, заказан гроб и все остальные предметы для соблюдения традиций. Для второго парня предусматривалась кремация, и Соквон оплатил все, вплоть до урны и цветов для украшения ячейки колумбария. Из соображений безопасности погребение было проведено ближе к вечеру, хотя обычно похороны назначались на утро. Он выплатил родным умерших то, что был обязан, а потом вернулся в клинику. В почтовом ящике мигало сообщение. Без темы и текста – ему просто отправили ссылку. По ссылке не открывались никакие страницы – сразу стартовала загрузка видеофайла. Судя по его весу, запись длилась не меньше трех часов. Соквон покосился на спавшего на другой койке Фредди, забрал ноутбук и вышел на улицу, в беседку, где можно было без проблем пользоваться интернетом. По окончании загрузки Соквон проверил данные и уже тогда понял, что именно ему прислали. Запись с камер, работавших в «Форзиции». Точнее, монтаж, выполненный с разных записей. Он помнил, что в комнатах для ВИПов всегда работали камеры – по несколько на одну спальню. Записи со всех камер в комнате, где пытали Цукасу, были обработаны, порезаны и собраны в один фильм. Им Хиёль, понявший, что завершить начатое не удастся, решил дожать до конца все, до чего мог дотянуться? Или это сделал его отец? Соквон отлично понимал, что эта запись могла убить его. Ему не нужны были предостережения, он не был глупым и самонадеянным и вполне реально оценивал себя. Поэтому, немного подумав, он запустил видеофайл, первым делом проверив хронометраж. Запись должна была длиться четыре часа. * Фредди несколько раз пытался отнять у него ноутбук, но Соквон холодно приказывал оставить его в покое. В конце концов, он заперся в предоставленной им обоим комнате и выгнал Фредди гулять по территории клиники, чтобы не мешал. Просмотреть все разом не удалось. Соквон не спал всю ночь – смотрел по пять-десять минут, делал передышки, ходил по прибольничному парку и успокаивался. Потом возвращался к беседке и продолжал смотреть. Позже, днем, когда он отказался позавтракать и вообще не стал ни с кем разговаривать, Фредди заподозрил неладное и уже через полчаса стал орать, чтобы Соквон бросил смотреть «это дерьмо». Соквон ничего не отвечал. Фредди совершенно точно и правдиво говорил, что именно этого и добивались Им Хиёль или тот, кто стоял за отправкой видео. Это было средством деморализации, попыткой вывести Соквона из себя настолько, чтобы он утратил над собой контроль. Бросившись мстить немедленно, пока его братья находились еще в Гонконге, Соквон мог напороться на какую-нибудь хитро запрятанную ловушку, что было бы только на руку этим тварям. Но Соквон не считал, что «шел на поводу» у кого бы то ни было. Просматривая минуту за минутой, он преследовал собственную цель. С первых кадров было ясно, что Им Хиёль знал, где располагались камеры и действовал так, чтобы Соквон получал самый широкий и точный обзор. Первые полчаса вообще походили на постановочную съемку, поскольку Им Хиёль уж очень старался. Однако дальше он начал пьянеть от власти и удовольствия, и уже через час полностью забылся. Соквон знал это – как умел одурманивать Цукаса. Даже ничего не делая – даже пока просто спал. Смотреть было тяжело. Соквон не ел и не пил целый день, потратив это время только на просмотр и переваривание информации. Он проживал каждое мгновение боли вместе с Цукасой, ощущая все – каждый удар, каждый порез, каждый ожог. Он чувствовал на себе чужое дыхание и сам задыхался от невозможности помешать – как и Цукаса, скованный наркотиком, он был заперт временем. Вмешаться в прошлое было невозможно. В перерывах он думал и все более понимал, почему Цукаса так отчаянно хотел узнать, что именно произошло с Наоко. Потому что он любил ее – любил больше себя самого и больше всего, что существовало в этом мире. Так же сильно, как Соквон любил его. Соквону было необходимо знать, что Им Хиёль делал с Цукасой – знать все до мелочей, чтобы не упустить ничего. Чтобы хотя бы сейчас, когда прошло почти два дня, разделить с ним боль и унижение, пройти через все и пострадать так же, как и он. Он истязал себя этой записью, выжигая на сетчатке страшные картины и все больше и больше укрепляясь в своих планах. Им Хиёль был весьма изобретателен. Поначалу он хотел лишь изнасиловать и замучить до смерти, но, овладев этим телом всего раз, не смог себе отказать и немного сменил направление. Он красил Цукасе губы и сцеловывал помаду, высасывая ее с кожи. Он кусал его плечи и тут же зализывал места укусов. Оставлял тонкие и неглубокие надрезы на его предплечьях и размазывал по собственным рукам выступавшую из них кровь. Ему хотелось получить все возможное из того, что попало в его руки, и он постепенно раскручивал свои тайные желания, превращая их в реальность. Он почти не останавливался в течение этих четырех часов, с каждым следующим получасом повышая градус боли в своих играх. Под конец он забылся настолько, что стал просить Цукасу издавать хоть какие-то звуки, хотя тот, разумеется, не мог даже дышать нормально – после двух противоположных по действию препаратов он едва оставался живым. Соквон дрожал и покрывался испариной, плакал и давился слезами, царапал свои ладони ногтями и прокусывал губы до крови. Цукаса оставался в сознании все время – он все видел, понимал и чувствовал. Он ничего не упустил, и беспамятство, которое не отпускало его сейчас, не пришло к нему на помощь той ночью. Соквон не мог поверить, что человек, которого он так сильно любил, прошел через такое. Он не мог смириться с этим. Он должен был запомнить каждую секунду, чтобы никогда не забывать об этом, чтобы втравить эти картинки в свою душу и сохранить их как напоминание на будущее. К ночи он досмотрел все до последнего кадра. Запись оборвалась в момент, когда телохранители Им Хиёля ворвались в комнату и, накрыв его стянутым с кого-то из них пальто, потащили к дверям. «Форзиция» была выбрана специально. Даже комната была та же самая. И эти самые форзиции все так же стояли рядом на прикроватном столике. Как много было известно тому, кто сдал Цукасу Им Хиёлю? Неважно, был ли причастен к этому делу директор клуба или главный менеджер. Соквон не собирался ограничиваться тем, что сжег источник их дохода. Они предоставили эти записи Им Хиёлю уже после пожара, стало быть, ничему не научились. Их тоже стоило внести в список всех, кого Соквон приговаривал к наказанию, тяжесть которого еще не определил. Закончив смотреть, Соквон закрыл ноутбук, прошел к кафетерию, где выпил почти литр воды. После этого он принял душ и сменил всю одежду, воспользовавшись той, что купил еще вчера, пока разбирался с похоронными делами. За окном стемнело, и он позвонил доктору, уточняя, можно ли было сейчас зайти к Цукасе. Он не смотрел на Цукасу целый день, боясь разбиться вдребезги и не найти в себе сил дотянуть видео до конца. Теперь нужно было восполнить все то, что он упустил. Доктор, как оказалось, еще не ушел домой – он спустился к Соквону сам и сказал, что теперь, когда состояние Цукасы безопасное, к нему можно пройти. Соквон поблагодарил его и направился к уже знакомой палате. Цукаса все еще лежал с закрытыми глазами, но выглядел уже гораздо лучше. Опустившись на стул рядом с ним, Соквон взял его за свободную, не обвитую трубками и не пострадавшую руку и поцеловал кончики его пальцев. – Вернись ко мне, любовь моя, – вполголоса сказал он, все еще касаясь губами прохладной руки. – Вернись, прошу. Не спеши и набирайся сил, но когда будешь готов, пожалуйста, возвратись ко мне. Я буду ждать, сколько потребуется, и все для тебя сделаю, все, что пожелаешь. Я найду способ отомстить за тебя. Клянусь, я сделаю так, что они будут мучиться до самой смерти, и никто не сможет облегчить их боль. Ты должен знать, что есть человек, который ждет тебя и может жить только с тобой. Моя принцесса. Мое сокровище. Моя единственная любовь. Он не собирался когда-нибудь произносить эти слова – зная, что Цукасу обычно раздражали подобные нежности и сантименты, Соквон мало говорил о том, что чувствовал, выдавая лишь эгоистичное «ты мой». Но теперь, когда он не знал наверняка, слышал ли его Цукаса, он решился произнести вслух хотя бы малую часть того, что хотел сказать уже давно.