Сафлор

Утром, проснувшись в своей постели в одиночестве и впервые за долгое время понимая, что не нужно никуда бежать и спешить, Соквон решил воспользоваться этим кратким покоем, чтобы обдумать кое-какие вещи. К примеру, его интересовала бурная реакция Цукасы на вторжение в детскую спальню. Почему Цукаса, который до этого спал как убитый и не просыпался, даже если Соквон присасывался к его шее до настоящих синяков, вчера вскочил по первому шороху? Почему его сон стал таким некрепким? Вероятно, произошло что-то, напомнившее о ночи, проведенной в одной комнате с Им Хиёлем. С одной стороны это было вполне понятно, поскольку Кансок отказался лететь с ним в Таиланд, никак не объясняя свое решение – Соквон тогда довольно сильно разозлился, но позже, получив новости об успешном устранении Ким Чольсу и Им Хиёля, успокоился. Эти новости могли дойти и до Цукасы, ведь все-таки он, хоть и жил в мире, построенном детьми, изредка выбирался в сеть. Может быть, именно это и повлияло на состояние Цукасы – его покой был нарушен, и он стал плохо спать. Если все было действительно так, то волноваться не стоило – в истории была поставлена точка, и дальше Цукаса должен был успокоиться. Хотя Соквон не мог с уверенностью сказать, что Цукаса все-таки одобрял убийство, но со своей точки зрения он был полностью прав, когда потребовал, чтобы Кансок избавился от этих людей. Жалеть о своих решениях Соквон не собирался, просить за них прощения или оправдываться – тоже. Он понимал, что его теперь уже новая семья не могла жить в одном мире с Ким Чольсу и Им Хиёлем. После произошедшего в «Форзиции» Им Хиёль вообще утратил всякое право на жизнь. Это был тот самый случай, когда Соквон все определил заранее и не планировал прислушиваться к чужому мнению, пусть даже оно и принадлежало Цукасе. Говорить об этом вслух было нецелесообразно, так что Соквон решил просто помолчать, надеясь на понимание со стороны Цукасы. Да и вообще, на разговоры не было времени. Соквону даже казалось, что они немного отдалились друг от друга с этими проблемами и постоянной занятостью. Через некоторое время Цукаса сильно удивил его, заглянув к нему в спальню и даже оставшись там. Он никуда не торопился и улегся на свободную половину постели, вытянувшись и блаженно прикрыв глаза. – Ты нашел детям какое-то занятие? – предположил Соквон, переворачиваясь набок и глядя на его слегка опухшее с утра лицо. – Нет, я нашел няню. Они сейчас с ней. Первый час после завтрака она хорошо справляется, я могу еще немного поспать. Ты не думай, я их обычно не бросаю, но теперь мы ее хорошо знаем, и вчера ночью я плохо спал, так что сегодня… короче, я спать хочу, понятно? Соквон кивнул: – Ага, я уверен, что ты плохо спал. Отдохни еще немного. Цукаса тоже перевернулся набок, не открывая глаза, но улыбаясь. – Иди, позавтракай. Мы не стали ждать, когда ты проснешься. У нас другой режим, и мы начинаем плакать, если нам не дают покушать вовремя. Так что… вот… иди… попроси няню Еын почистить яйца… скорлупа острая… и не стукай их об голову… Соквону было слишком жаль будить заснувшего почти что на ходу Цукасу, и только поэтому он не заржал в голос от его последних слов. Дети так глубоко угнездились в его мозгу, что даже сейчас, засыпая рядом с Соквоном, он продолжал с ними разговаривать. Он поднялся, переоделся и умылся в отдельной ванне, после чего вышел к няне и детям. Знакомиться с няней ему предстояло самостоятельно – Цукаса, по всей видимости, был не в состоянии сопроводить его. Нам Еын оказалась довольно приятной, спокойной и уравновешенной женщиной, умевшей делать все необходимое – одевать, умывать и кормить детей, играть с ними, ругать их, когда они шалили, объяснять им, что можно и чего нельзя. Соквон просидел в их обществе почти час – пользуясь теплыми солнечными часами, няня разрешила детям поиграть на заднем дворе, где Цукаса еще на прошлой неделе повесил очень широкий и очень низкий гамак. Теперь все трое раскачивались в гамаке и щурились от слепяще-голубого неба, а Соквон сидел в плетеном кресле и наблюдал за ними. Няня сидела рядом, но даже не пыталась с ним заговорить – насколько Соквон успел понять, она вообще была необщительной. Это тоже было забавно – подсознательно или нет, Цукаса выбрал няню, походившую на него. Через час Цукаса дисциплинированно проснулся и вышел к ним – уже умытый и переодетый. Соквон попросил его посидеть с ним за завтраком, и младшие дети решили составить им компанию. Скорее всего, им просто не хотелось делить внимание «своего» ниисана с дядей, пусть даже и родным. Это было мило, но все-таки озадачивало – Соквон не знал, как себя вести и как вообще реагировать на подобные проявления собственничества. Ему все еще не верилось, что теперь, когда у него будет больше времени, Цукаса все равно ему не достанется. Еще неделю назад, когда Соквон и сам почти ломался под грузом работы и ответственности, он не совсем осознавал, что Цукаса постоянно находился с детьми – он и сам был очень занят. Теперь, когда в перспективе работа должна была отнимать гораздо меньше времени, Соквон в глубине души надеялся, что сможет проводить хотя бы по паре часов с Цукасой, но суровая реальность была такова, что от детей спрятаться было абсолютно невозможно. Любопытные глаза следили за ними постоянно, и каждое произнесенное между ними слово как-то истолковывалось в этих маленьких черноволосых головах. Соквон думал, что было бы здорово хоть раз в неделю отправлять детей куда-нибудь – в какой-нибудь образовательный центр или что-то в этом роде. Однако еще ночью, в перерывах между поцелуями, Цукаса рассказал, что детям не понравились игры в торговом центре, так что социализация у них проходила очень тяжело. Может быть, им понадобится помощь специалиста? Он продолжал думать об этом, одновременно разглядывая лицо Рин – теперь, когда ее ресницы окончательно отросли и восстановились, глаза казались совсем большими. У нее было почти идеально красивое детское лицо, и Соквон ощутил нечто неприятное, очень похожее на страх – как отпускать такого ребенка в садик или школу? Что делать, если дети начнут ее обижать? Красивых детей невозможно не заметить, их постоянно дергают, а Рин совсем не умела общаться – у нее с этим дела обстояли хуже, чем у старшей сестры. – А вчера приходил Кансок-самчон, – неожиданно легко сообщила Рин, когда Соквон отвлекся на чистку яиц. – Вот как? Соскучился по малышам? – пряча за улыбкой всколыхнувшееся внутри беспокойство, спросил Соквон. – Нет. Он приходил за ниисаном. – За кем? – слишком резко переспросил Соквон, поднимая глаза. Рин тут же поняла, что сделала что-то нехорошее и испуганно спряталась, опустив голову. Цукаса метнул в сторону Соквона укоризненно-убивающий взгляд. – Ко мне он приходил, что тут неясного, – недовольно сказал он, вынимая еще одно сваренное яйцо из чашки. – В следующий раз нужно варить пашот, со скорлупой слишком много возни. – И что ему от тебя было нужно? – Поговорить. О Ким Чольсу и Им Хиёле. – С ними все уже решено, о чем еще здесь можно говорить, – продолжая нагреваться изнутри и уже не скрывая раздражения, сказал Соквон. – Окончательно решить должен был я. По мнению твоего старшего брата. Соквон перевел взгляд на него. – А сам как считаешь? – Не о чем вообще было говорить, – ответил Цукаса. – Значит, и приезжать ему было незачем. Какого черта? Зачем вламываться в чужой дом и говорить с чужим парнем? Зачем делать это, когда его, Соквона, нет в стране? – Незачем. Он и сам это понял под конец. Кстати, он здесь пробыл совсем недолго, так что не беспокойся, – вполне спокойно ответил Цукаса, а потом добавил по-японски: – И исправь свое лицо, ребенка пугаешь. Соквон вздохнул. – Рин, все в порядке, я ничего никому не сделаю, обещаю. Я злюсь на Кансока-самчона – не на тебя и не на ниисана. Мы не будем ругаться, и я не буду никого хватать или бить. Рин подняла глаза, и от ее внимательного взгляда Соквону захотелось спрятаться. Будь на ее месте Джонхва, она бы просто кивнула, но Рин была посмелее – наверное, потому что в силу возраста вообще меньше боялась и не понимала всех опасностей. Цукаса, которого этот долгий зрительный контакт также заинтересовал, подождал еще с секунды две-три, а потом бросил в Соквона половинкой скорлупы, попав при этом в плечо. – Вот, видал – тебе уже не верят, – посмеиваясь, сказал он. – Сам виноват. – Да что я сделал-то? Уже и рот открыть нельзя. Я здесь тоже живу, между прочим, – стряхивая невидимые осколки скорлупы со своего плеча, возмутился Соквон. – Вы вообще меня скоро из дома выбросите. – Скоро – это когда? Когда Бин будет дедушкой? – уже начиная открыто потешаться, уточнил Цукаса. – Да иди ты, – ощетинился Соквон, высматривая на столе что-нибудь подходящее, чтобы бросить в ответ. – В душ со мной не ходишь, спишь отдельно, еще и в морду вчера заехал. Хорошо живем, фигли. Нормально, да? – Я вчера извинился, – возразил Цукаса. – Четыре раза. – Четыре – потому что я взял только четыре штуки. А если бы десять? Разговор уже катился к теме восемнадцать плюс, но Соквон продолжал, потому что Цукаса не дергался. Рин и Бин притихли на своих местах, явно не понимая, чем сейчас занимались старшие. – Да конечно, мечтай. Десять, значит? – Цукаса разве что не ухмылялся от такой самоуверенности. – Десять раз никому не под силу. – А хочешь проверить? Это вызов такой, да? Хочешь убедиться? Мне несложно, я… – Ну блять… Стоило остановиться – они и без того слишком часто матерились и говорили при детях по-японски. Соквон насмешливо улыбнулся и все-таки бросил в Цукасу салфеткой – тот поймал слету и скомкал ее в ладони. Рин расслабилась и потянулась за конфеткой, покосившись при этом на Цукасу. Тот притворился, что ничего не заметил, из чего Соквон сделал вывод, что с конфетами в этом доме теперь были напряженные отношения – скорее всего, Цукаса не разрешал детям есть слишком много сладкого. * – Нужно поговорить. Вечером ты будешь свободен? Ждать до следующего удобного случая Соквон не собирался. За прошедшие месяцы Кансок уже успел изрядно ему надоесть, но без личной встречи в этом случае обойтись было нельзя. – Да. Приезжай в большой дом, я сейчас там. – Понял. В девять часов буду у вас. Как-то так получилось, что Соквон отделился от братьев и семьи вообще – с этими деловыми перемещениями он пропускал годовщины смертей дядюшек и дедушек, а к дням рождения отправлял подарки или деньги, не пытаясь приехать. Родственники списывали подобную халатность на «инородность» - родившийся и выросший за границей Соквон почти всегда считался для них полуварваром, не имевшим представления о национальных традициях и приличиях. Так было всегда – даже когда он был ребенком и шкодил во время больших семейных мероприятий, ему многое спускали с рук, объясняя это недостатком корейского воспитания и преизбытком японской и европейской культуры. Соквон не говорил о том, что японские рамки по жесткости ничем не отличались от корейских – почему-то он еще в детстве понимал, что объяснять такие вещи своим консервативным родственникам было бесполезно. Подъезжая к дому, в котором еще совсем недавно жили его родители, Соквон думал, что все сложилось лучшим образом – теперь у него была собственная семья, и даже если в перспективе кто-то из дальнего круга родных узнал бы, с кем именно он делил крышу и постель, вряд ли открылось бы что-то новое. Он ведь даже любимого выбрал себе из Японии. Встретил его Чонвон – он почему-то ждал во дворе, сидя на террасе, построенной совсем недавно, почти сразу после похорон Джунхвана. – Кансок-хён в доме? – спросил Соквон. – Да, он ждет тебя. – А ты почему здесь? – уже направляясь в дом, поинтересовался Соквон. – Да так.. Даён сейчас в санатории, я не могу один. Пусто и тихо, как в гробу. Как ты и Кансок можете жить по одному? Ну, теперь-то ты точно не один, но… ты же годами жил в той студии. – Я так уматывался на работе, что ничего не замечал. Думаю, мне даже мешали бы посторонние. – Это ты просто так думаешь, потому что тогда ты жил только один. Попробуй пожить с семьей, и поймешь, что по-другому уже нельзя. – Спорить не буду, – нейтрально кивнул Соквон, подходя к входной двери. Они вошли вместе, Соквон поздоровался с оставшимся на ночь садовником, теперь сидевшим в кухне – видимо, Чонвон и Кансок попросили его остаться, чтобы в доме не было совсем уж тихо. Хотя Соквон так и не понял, какая польза могла быть от садовника – этот мужчина лишь раз вышел, чтобы поприветствовать гостя, а потом скрылся в кухне и уже не выходил. Следуя за Кансоком, Соквон прошел в основную гостиную. Они очень давно не находились только втроем – рядом с ними постоянно кто-то был. А теперь, совершенно неожиданно, без предварительной договоренности и планов, все сыновья семьи Ю вдруг собрались в родительском доме. Это было бы даже здорово, если бы не мешало Соквону – он хотел поговорить только с Кансоком, и присутствие Чонвона, хоть и не нарушало его планов, все-таки вносило некоторый дискомфорт. – Ты приезжал ко мне домой? – понимая, что глупо было тянуть время, спросил Соквон. – Говорил с Цукасой? Кансок кивнул и уселся в кресло. Раньше в том кресле всегда сидел отец, и Соквон мысленно отметил этот момент. – Да, хотел, чтобы он выбрал, как поступить с телами. – Почему именно он? – приподняв брови, спросил Чонвон. Ну, разумеется. Из присутствовавших в комнате только он один ничего не знал. Объяснять ему не хотелось, да и рассказывать еще одному постороннему о том, что Цукаса пролежал под выродком Ким Чольсу целую ночь… нет уж. Соквон внимательно посмотрел на Кансока, и тот едва заметно кивнул – понял. – Значит, это мне знать не полагается? – засмеялся Чонвон, усаживаясь на диван. – Я теперь не отец, не муж и даже не старший брат. Интересно, когда я умудрился просрать абсолютно все, что имел? – У тебя никогда ничего и не было, – отрезал Соквон. – А того, кто есть у меня, я тронуть не позволю. Если узнаю, что кто-то из вас пытался связаться с Цукасой за моей спиной – мне плевать, зачем и при каких обстоятельствах – я найду, чем вас порадовать. Обоих сразу или по отдельности. Я сделаю это, мне неважно, что за последствия потянулся следом. Однажды я уже спустил на тормозах то, что ты сделал, – добавил он, глядя на Кансока. – Больше этого не будет. Чонвон вздохнул. – Да сядь ты, господи, стоишь как памятник… это дом твоих родителей, ты можешь даже валяться на ковре, и никто тебе ничего не скажет. Соквон выбрал кресло напротив Кансока. Чонвон проследил за ним, а потом продолжил: – Цукаса… появился в этом доме почти полтора года назад. Помню я его полушинель и брюки с подтяжками, в которых он впервые вошел в эту комнату. За год до смерти Джунхвана я все еще надеялся поймать Цукасу и избавиться от него по-быстрому – потому что моя жена помешалась на идее, что он может помочь ей сбежать. Ровно год назад наши родители узнали, что ты гей – помню, что все началось с Даён. А теперь мои дети живут с ним, и насколько я понял со слов Кансока, неплохо себя с ним чувствуют. Или даже очень хорошо. У них красивые длинные ресницы, их купают в тазу, разрешают ходить в удобной одежде и учат рисовать. Если бы я остановился хотя бы в одной из перечисленных мною точек, то возможно, сейчас не жил бы в одиночестве и не просил бы садовника оставаться в доме. Кому-то из нас нужно было остановиться. Слушая его, Соквон почувствовал неловкость – цель его прихода потерялась из виду, поскольку изначально он хотел говорить только с Кансоком, но так уж получилось, что двое младших братьев только присутствовали, и Чонвон как-то перетянул к себе все внимание. Показалось даже, что никто из них не нуждался ни в каких угрозах – никому словно и дела не было до Цукасы и вообще всего, что Соквон сам успел себе надумать. Однако, вспоминая свое дневное состояние, когда он с большим трудом заставил себя успокоиться, Соквон все-таки думал, что пришел не напрасно. Ко всем этим сомнениям добавлялось и не очень приятное ощущение – возникали мысли, что только Кансок в этой комнате знал все секреты. Часть правды была неизвестна Чонвону, потому что Соквон не хотел о ней говорить. Часть правды специально или нет, но также была недоступна Соквону. Поэтому Чонвон и Соквон в какой-то мере двигались в беседе вслепую, и только один Кансок отлично понимал, о чем шла речь. – Раз уж мы здесь без лишних ушей, то, наверное, избавимся от всех оков и сделаем так, чтобы в будущем нас не ждали никакие сюрпризы, – предложил Чонвон, выпрямляя спину и глядя на Соквона. – Я могу предположить, что Кансок причинил Цукасе какой-то вред. Это понятно из того, что ты сказал пять минут назад. Но я не знаю, что именно произошло, и мне не нужны детали, я просто хочу знать, что в последующие годы это дерьмо не всплывет между вами и не начнет портить воздух. Соквон кивнул: – Ты прав. Кансок-хён выдал Цукасу Им Хиёлю. Все просто. В ночь убийства депутата главный менеджер гостиницы, Им Хиёль, отсутствовал. Персонал расслабился, и в результате засланные работники сумели провести убийц Кансока к номеру. А где был Им Хиёль? Он пытался убить Цукасу, местоположение которого Кансок-хён выдал ему бесплатно. Это было логично, поскольку отбросы вроде Ким Чольсу поступают именно так – желая сделать что-нибудь продуманно плохое какому-то определенному человеку, прикасаются не к нему лично, а к тому, кто ему дорог. Мама знала об этом, поэтому выдала отца и убила себя сама – чтобы не попасть как-нибудь в руки Ким Чольсу. Я не знаю всех деталей, но не сомневаюсь, что Кансок-хён открыл Им Хиёлю мою болезненную зависимость от Цукасы и дал понять, что если убить его, я уничтожу себя сам. Понимаешь ли, хён, я ведь и сам точно не знаю, что именно сделал Кансок-хён. Могу только догадываться, но почти не сомневаюсь, что он создал ситуацию. Ты знаешь, как это делается. Наверняка, вынудил своего гонконгского партнера назначить или перенести дату свадьбы на выгодное для себя число и параллельно с этим смоделировал возможность для Им Хиёля – может быть, даже вызвал службу дезинсекции, чтобы она выгнала всех жильцов из дома, где жил тогда Цукаса. А потом маякнул куда нужно – мол, гляди, какая идеальная возможность, этот затворник вышел из дома, а ведь обычно его клещами не вытащишь. Лови его, пока он на улице, другого шанса не будет. На этих словах Кансок слегка задержал дыхание – всего на долю секунды, но Соквон заметил. Сделав вид, что ничего не произошло, он продолжил: – Я не знаю, как все было на самом деле. Я понятия не имею, что именно Кансок-хён передавал Им Хиёлю. Но в результате Цукаса действительно чуть не умер. Он находился без сознания больше двух суток. Его правая рука… ты видел? Чонвон кивнул: – Видел. Черт возьми, Соквон-а, как ты можешь простить такое? Пусть даже и родному брату. Кансок ухмыльнулся: – Я поначалу тоже не верил, что он простит. Но потом я понял, что ничего он не простил. Соквон-а ушел из семьи. Просто отказаться от мести – не значит полностью простить. – Я даже не знаю… если бы подобное случилось с Даён… я бы убил тебя собственными руками. Соквон пожал плечами: – Я хотел сломать ему позвоночник, чтобы обескровить репродуктивные органы. Он откупился, убив Ким Чольсу и его выблюдка. Это было справедливо – кто нагадил, тому и убирать. Факт их смерти теперь является основанием относительного мира между нами. – Факт их смерти… – Кансок задумчиво повторил его последние слова и улыбнулся: – Ты и Цукаса действительно близки. Вы даже говорите одинаковыми словами. Прямым текстом. Когда я спросил тебя, стоит ли мне показать тела, ты сказал: «Факт ущербности повеселит публику и порадует меня, но повлечет дополнительное расследование». На тот же вопрос Цукаса ответил короче: «Факт ущербности повлечет дополнительное расследование». Те же слова. Практически одинаково. В одной замечательной книжице о таком говорилось «не двое, но одна плоть»? То, что Кансок знал Библию или хотя бы короткую цитату из нее, несколько удивило Соквона – он и не предполагал, что кто-то из его братьев увлекался христианством. Хотя в Корее это было неудивительно – в Сеуле церквей разного толка было даже больше, чем в любом другом городе Америки. Возможно, когда-то, ища покоя или хотя бы какого-то успокоения, Кансок и пытался найти себя в религии. Для детей из несчастных семей такие решения вполне характерны. Гораздо важнее было то, что Цукаса ответил на вопрос Кансока такими же словами. Это было приятно. Это было чертовски приятно. – Ущербности? – уточнил Чонвон. – Что за ущербность? – Я отрезал ему палец, – ответил Соквон, не желая рассказывать о кастрации. Узнав о том, что Им Хиёль напоследок лишился яиц, Чонвон быстро догадался бы, что Цукасу изнасиловали. Меньше всего на свете Соквону хотелось унижать Цукасу таким образом – пусть даже он сам об этом никогда бы не узнал. Спрятать это от Кансока было невозможно, но сейчас он мог хотя бы позаботиться о том, чтобы об изнасиловании знало как можно меньше народу. – Я бы отрезал ему все пальцы на руках и ногах, коснись он хоть волоса на голове Даён, – сказал Чонвон. – Это ты, – просто ответил Соквон. – Да. Я другой. Ты также нездоров, но твоя болезнь проявляется иначе, – согласился Чонвон. – Что же, если вы закончили, то теперь моя очередь. * Цукаса уложил детей и проследил, чтобы они уснули, а потом вышел в гостиную и стал ждать – было ясно, что из родного дома Соквон вряд ли смог бы вернуться в нормальном состоянии. Он вернулся за полночь – слегка помятый, с усталыми глазами и бледным лицом. – Поспи со мной сегодня, – попросил Соквон, укладываясь на диван. – Я немного отдохну, и мы можем постелить на полу. Пожалуйста. Поспи со мной. Цукаса немного посомневался, но согласился. Отказывать Соквону сейчас было слишком больно. – Чонвон-хён сказал… «осуждаешь меня?» – Соквон закрыл глаза и перевернулся набок. – Осуждаю ли… я такой же, разве я могу? Я же… Ты же знаешь, правда? Ты же знаешь, что если захочешь уйти, я позволю тебе, лишь при условии, что ты будешь один. Я так решил, когда запер тебя в квартире – понял, что это максимум, на что я способен. Позволить тебе жить не со мной, но при этом и ни с кем другим. Не могу вынести мысль, что другой будет целовать тебя. Не могу. Не могу, не могу… если ты уйдешь не просто, а к кому-то, ты же знаешь, что совершишь тройное убийство, да? Я убью его, я убью тебя, а потом себя. Ты же знаешь, правда? Цукаса слишком сильно устал для таких разговоров – ему хотелось спать или хотя бы лежать и молчать. Но не ответить было нельзя. – Да, я знаю. Когда я вернулся, никто не обещал мне всепрощения и полной свободы. – Тебе даже здоровых отношений не обещали. Ты знал. Точно, ты знал. Потому что ты вернулся сам. Не то, чтобы я позволил бы тебе вечно жить на Хоккайдо – ты должен знать, что рано или поздно я поехал бы за тобой и нашел бы способ привязать к себе. Но ты опередил меня и вернулся сам. Ты сделал этот выбор. Ты мой. Я тебя никуда не отпущу и найду где угодно. Слышишь, да? – Слышу. Кажется, ничего нового. – Так будет до старости. Это еще лет сорок. Это очень долго. Сорок лет у тебя не будет никаких других партнеров кроме меня. – Пфф, за ближайшие десять лет ты так истрахаешься, что у тебя перестанет стоять уже к тридцати пяти, – как-то очень уж жестоко заметил Цукаса. – Да иди ты, – огрызнулся Соквон. – Я сейчас серьезно. Если у меня стоять перестанет, а ты все еще будешь способен заниматься сексом полноценно, я буду трахать тебя руками и чем смогу. – Какая охрененная перспектива блять. – Ты сделал выбор на всю жизнь. Даже если я тебе надоем, даже если ты меня возненавидишь, ты не сможешь найти мне замену. Цукаса пересел на пол, чтобы было удобнее смотреть на него, взял его лицо в ладони и попросил: – Посмотри на меня. Соквон открыл покрасневшие глаза. – Что? – Ты приехал ко мне домой и шантажировал судом и тюрьмой. Привязывал меня галстуком и занимался всякой ебаниной с моим телом. Запер меня на гребаную неделю – еще заметь, что голым. А перед этим ты блять насилу меня отымел – если я не ошибаюсь три раза. Без резинки, зато привязав левую руку. После всего этого я тебя, конечно, ненавидел. Но почему-то вернулся. Думаешь, ты здесь один больной? Мечтай блять. Но что еще интереснее… интересно, что ты собираешься делать, чтобы я тебя точно возненавидел? Нет, серьезно. Что-то похуже того, что уже сделал? – Я повесил на тебя детей, – прошептал Соквон. – Это отнимет годы твоей жизни. Из-за меня тебя пытали под наркотой. Но я люблю тебя. Как умею, правда. От всего сердца, как могу. По-другому у меня не получается. Я хотел бы любить тебя идеально, но я вот такой. – Мне другого не нужно, – после очень короткой паузы сказал Цукаса. – И еще… я отнял у тебя семью. Этого мало? До меня у тебя были родители, братья, доля в семейном бизнесе. Что из этого у тебя осталось? Соквон неожиданно напрягся и поднялся, усаживаясь. – Сядь рядом, пожалуйста, – поднимая Цукасу за руки, попросил он. – Ничего у меня не было. Ничего настоящего. Одна видимость. Я скажу тебе. Я скажу это один раз. Больше не смогу, наверное. Цукаса опустился рядом с ним – так близко, что их бедра почти прижались друг к другу. – Если это тяжело, не говори. – Это необходимо. Ты сейчас очень близок с детьми, они тебе доверяют. Ты должен знать это. В общем… есть такая практика – кажется, она пришла из Китая. Если женщину нужно изнасиловать, но бить ее при этом не хочется, то ее сажают в ванну и делают это в воде. Для этого нужно только, чтобы ванна была достаточно глубокой, со скругленной линией дна. Чтобы в ней было скользко, понимаешь? Если ванна полная, то женщина, боясь утонуть, будет держаться за бортики или за мужчину. Она не сможет сопротивляться. Это легко, даже слишком. Если она сможет как-то сопротивляться, мужчина, находящийся сверху, всегда успеет припугнуть ее – просто надавить на плечи, и она уйдет под воду. Если мужчина такого роста как Чонвон-хён или я, ему нечего бояться – перевернуть его в ванну она не сможет. Наверное, дальнейшие объяснения были лишними, но Цукаса не перебивал – он видел, что Соквону тяжело давалось каждое слово, и ценил усилия, которые прикладывались для этой речи. Соквон слегка передохнул, а потом продолжил: – Примерно два года назад Даён-нуна познакомилась с одним парнем из Сувона. Он жил сравнительно недалеко от их дома, и с ним можно было разговаривать через ворота дома для гостей. Того, где ты ночевал в первый раз – помнишь, ворота там выходят на одну из задних дорог, по ней почти не ездят машины и не ходят люди. Я не знаю, как так произошло, и почему охрана ее не засекла. Даён-нуна ходила к нему два раза в неделю, пока он продолжал жить в Сеуле, а потом ему нужно было вернуться домой, поскольку его родители попали в аварию. Он уехал. Даён-нуна захотела поехать к нему, но это, конечно, было невозможно – кто бы ее отпустил? Точно не Чонвон-хён. И она решила сбежать. Примерно в нужное ей время встретился ты – в нашем доме появился нейтральный человек, который мог бы ей помочь. И она решила, что сбежит для начала в Японию, а потом сообщит ему, и он приедет к ней. Чонвон-хён как-то вытряс из нее это признание – что она нашла мужчину, но она, боясь, что ее любимого убьют, так и не сказала имени. Цукаса, хён почти до лета думал, что это был ты – что она полюбила тебя. Поэтому он так сильно хотел тебя убить. У них всегда были проблемы. Дела всегда были хуже, чем у нас. Но после того, как хён узнал о том, что нуна нашла другого мужчину, он стал совсем невменяемым. Тогда и начал делать это. Использовать ванну. Нуна стала бояться ванн – любых, не только в своем доме. Где угодно. Она и сейчас их боится. Я думаю, вряд ли с этим можно что-то сделать. Все это дерьмо… изнасилования… все это было всегда. Еще до свадьбы. Я не знаю, насколько часто у них бывал секс по согласию. Может, никогда. Может, иногда. Но с тех пор, как он начал брать ее в ванне, все пошло просто в задницу. К этому времени нуна уже знала, что я тоже такой – больной и ревнивый. Когда она сказала маме о том, что я делаю с тобой, я думаю, у нее был уже целый ряд причин поступить таким образом. Она ненавидела своего мужа и родителей, от которых он появился. У нее отняли детей – я тебе рассказывал, мама забрала девочек. Она ненавидела и меня заодно, потому что я такой же, как хён. Все в этой семье ей осточертело, а выбраться было нельзя. И она решила нагадить. Хоть так сделать что-то. Если не мужу, то хотя бы мне. Мы постоянно думали, что она недалекая и истеричная, но… она не убила хёна во сне, только потому, что не хотела садиться в тюрьму. Ей хотелось поступить так, чтобы эта семья, разрушившая ее жизнь, понесла потери. Она, кстати, своего добилась. Это было очень умно. Соквон, наконец, замолчал, но Цукаса понимал, что это был еще не конец. Он уже приблизительно знал, о чем дальше пойдет речь, но ему очень не хотелось верить, что все настолько предсказуемо и вместе с тем отвратительно. – Наш отец был нездоров по отношению к матери. Чонвон-хён помешан на ней. Я зависим от тебя. Нуна ждала, что и кто-то из ее детей будет таким же. Она уже заранее ненавидела их за это. И в один из дней она увидела, что Джунхван играл с сестренками, когда они купались в ванне. Она… она утопила его. При девочках. Рин испытала слишком сильное потрясение, она ничего не помнит – ее память изолировала эти воспоминания, защищая рассудок. Хороший механизм, если верить доктору Сон. Но Джонхва все помнит, и ненавидит свою мать. У нас слишком маленькая семья для такого объема ненависти – тут все кругом желают друг другу смерти. Как я понял, она подошла к нему сзади и наклонила в ванну, держа за затылок. В такой позиции, когда усилие шло со спины, Джунхван не мог нормально сопротивляться. Джонхва пыталась его защитить и как-то отбить, но не смогла, потому что в ванне это неудобно. Хён сказал, что Джонхва в тот день наглоталась порядочно мыльной воды, у нее даже было что-то вроде отравления. Нуна отпустила Джунхвана, только когда он перестал двигаться. Когда-то в этой семье должно было произойти нечто подобное. Мы всегда это знали, но ничего не хотели делать. Мы были заняты только собой. И в итоге пострадали дети. Теперь они купаются только в тазах и не могут жить в собственном доме. Это рана на всю жизнь. Мы разрушаем и уродуем всех, к кому прикасаемся. Соквон взял его за руку – за правую, без указательного пальца – и сжал ее двумя ладонями. – Я не могу предложить тебе ничего другого. Но все, что у меня есть – твое. И если в какой-то момент ты почувствуешь, что больше не можешь чего-то выносить, скажи мне об этом. Если ты не скажешь, я никогда не узнаю и продолжу раздражать тебя, и, в конце концов, мы дойдем до того, до чего дошли хён и нуна. Я боюсь этого. Я так сильно этого боюсь, ты не можешь себе представить. Его ладони были холодными и влажными, и Цукаса положил другую руку поверх, накрывая их. – Обязательно скажу, можешь не сомневаться. – Не помню, как доехал до дома, – признался Соквон, высвобождая руки и перекладывая их на бедра Цукасы, чтобы подхватить и перетянуть к себе. – Я ничего не говорил. Он сказал: «Осуждаешь меня? Ты точно такой же». Да, я такой же. Я не дам тебе жить, если ты полюбишь другого. Я слушал его и понимал, что поступал бы примерно так же, если бы… если бы ты сказал, что у тебя есть другой или другая, что хочешь уйти. Может быть, когда я стану старше и научусь понимать нашу с тобой жизнь лучше и правильнее, я дозрею до того, чтобы отпустить тебя к другому, с кем ты сможешь счастливо жить. – Такими темпами через год-другой ты дозреешь до того, что прогонишь меня к кому-нибудь другому, искренне считая, что так будет лучше, – с улыбкой сказал Цукаса. – Хватит думать о том, чего может и не случиться. Ты убьешь себя своими «а если». Конечно, спасибо, что ты так беспокоишься о том, что можешь меня когда-нибудь угробить, но меня сейчас бесит то, что ты считаешь, будто я вернулся к тебе, не подумав хорошенько. Как будто я не думал о твоей блядской ревности и о том, что ты чаще всего себя не контролируешь. Я все это знаю. До того, как я ушел, между нами произошло много всего – я уже перечислял тебе. Соквон обхватил его обеими руками вокруг талии и прижал к себе, так что Цукасе пришлось положить руки на спинку дивана, чтобы не упасть вперед. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, когда так сильно меня обнадеживаешь. Все-таки это было удивительно – Соквон разрушил и собрал заново всю свою жизнь только ради того, чтобы быть с ним, но все еще считал, что этого было недостаточно. Спать они улеглись почти в два часа. Цукаса мысленно радовался тому, что утром должна была прийти няня Еын – после ее прихода можно было перебраться в спальню и поспать еще немного. О том, что рассказал Соквон, ему еще предстояло думать, и не один день.