Книга Астрид

Я прячусь в туалетной кабинке в подвале здания суда, а на часах шесть. Обычно я ухожу в пять, но я знаю, что Эрет дежурит до шести, и хочу выяснить, где они хранят оружие. Третий этап — выяснить, где держат оружие. Моему отцу необходимо знать это, но он больше рассчитывает на физическую силу. Он всегда говорил, что он не хочет, чтобы кто-то пострадал. После вчерашней ссоры с Иккингом, из-за который я не могла уснуть полночи, я проснулась полная решимости сделать шаг вперед к цели моего отца. Я не позволю Иккингу сбить меня с толку. Кэтрин всегда говорит, что есть семья и есть все остальные. Мой отец — семья. А Иккинг — все остальные. Я слышу, как хлопнула дверь и тяжелые шаги в коридоре. Я встаю и приоткрываю дверь. Эрет сворачивает за угол конце коридора, и я следую за ним на цыпочках босиком, держа босоножки в руке. Я с опаской заглядываю за угол и вижу, что Эрет набирает цифры на клавиатуре, установленной в стене. После этого, он открывает дверь рядом с клавиатурой и заходит внутрь, но он не закрывает дверь. Я слышу его голос и голос другого человека из комнаты. — Слава Богу, что сегодня пятница, да? — говорит неизвестный человек. Он, кажется, старше, его голос грубый. — И не говори, — говорит Эрет. — Следующая неделя будет долгой. — Изгнание? — В среду. Старший человек цокает языком. Критикует? Я слышу шелест и лязг металла, сопровождаемый тяжелым стуком. Эрет снял свою кобуру. Мой пульс учащается, а на лбу выступают капли пота. В руках у меня папка — моя страховка на случай, если меня поймают. — Распишись, — говорит неизвестный мужчина. Я слышу скрип пера на бумаге и понимаю, что должна уходить, но мне нужно больше информации. Я не понимаю, что это за жужжащий звук. Затаив дыхание, я выглядываю из-за угла еще сильнее. Они оба стоят ко мне спиной перед открытым встроенным сейфом. Оттуда, где я стою, вижу ряды орудий, от пола до потолка. Там пистолеты и большие пушки. На любой вкус. Ружья, и даже несколько автоматов. В наши дни оружие — это просто теория для большинства людей, а не реальность, поэтому они мало что о них знают. Но мой отец научил нас определять основные виды оружия. И хотя я никогда не стреляла из пистолета, но могу с легкостью представить его в своих руках. Я разворачиваюсь и иду обратно по коридору. Когда я повернула за угол, я надеваю босоножки и закрываю глаза, пытаясь запомнить все в мельчайших деталях. — Эй, миссис Хеддок, — говорит Эрет, прямо за моим плечом. — Что вы здесь делаете? Я подрыгиваю от испуга и оборачиваюсь. — О, привет, Эрет, — говорю я, положив руку на грудь и чувствуя бешеное сердцебиение.  — Я должна отнести эту папку в хранилище, но я заблудилась, — улыбаюсь я. Он кивает головой на папку. — Какой номер дела? — я говорю ему номер. — Ее нужно отнести в Комнату Записей B, — говорит он. — Я могу отнести. Технически, только охранники могут войти туда. В следующий раз просто дайте нам знать, и мы будем рады помочь. — Спасибо, — говорю я и протягиваю ему папку. — Простите, что не следовала протоколу. До сих пор учусь. — Нет проблем, — говорит Эрет. — Теперь вы можете указать мне направление к лестнице? В противном случае, я буду бродить здесь несколько дней. Эрет улыбается и кивает вперед. — Она там. — Спасибо. Проведи выходные с пользой, — я практически бегу к лестнице и только там решаюсь отдышаться. Есть одно преимущество в том, что я теперь Хеддок — очень легко обманывать людей. Они думают, что если я изменила фамилию, значит, я такая же, как и они. Как будто несколько недель могут изменить мышление. Я быстро иду к рынку, чтобы успеть до закрытия. Здесь меньше народу, чем в прошлый раз, но я теперь еще больше на виду. Все смотрят на меня, и это раздражает. Человек со специями уже начинает собираться, но я хватаю со стола банку какого-то варенья и показываю ее ему. — Я хочу купить ее. Он смотрит на меня. — Три чека. У нас больше нет наличных, после войны. Людям платят чеками. Женщинам, которые не работают, а это подавляющее большинство женщин в западном крае с детьми выдается ежемесячное пособие. — Ладно, — я достаю из сумки три чека и кидаю из на прилавок. — Вам нужен мешок? — Нет, — я кладу банку в сумку. — Что-нибудь еще? — спрашивает человек. Я гляжу вокруг. Никого нет поблизости. — Скажите ей, что я нашла, где оно хранится, — тихо говорю я и ухожу, не оборачиваясь. Я чувствую эйфорию, пока иду домой. Я представляю лицо Кэтрин, когда мое сообщение будет доставлено. Это ничего не значит для продавца специй, но это многое значит для Кэтрин. Она расскажет моему отцу, и они оба будут довольны, что я смогла. Но чем ближе я дохожу до дома, тем быстрее эйфория исчезает. Потому что доказывая себе, своему отцу, что я могу достичь цели, я забыла про Иккинга. Я узнала, где храниться оружие, а это значит, что отец стал на один шаг ближе к убийству Президента и Иккинга. Я верю в моего отца. Но я начинаю понимать, что есть разница между позволением кому-то умереть и убить кого-то своими руками. Гостиная и кухня пусты, когда я возвращаюсь домой, а на газу стоит кастрюля с куриным бульоном. Дверь на веранду открыта, и я вижу Иккинга, сидевшего на одном из плетеных диванах. — Привет, — говорю я и кладу свою сумку на пол сажусь напротив него, скрестив ноги. Иккинг поднимает на меня взгляд. — Тяжелый день? — спрашивает он. — Да. — Два подряд. Я киваю. Я балансирую на грани слез, но я не могу сказать причину. У меня вдруг появилось яростное желание сказать человеку, что я пошутила, чтобы он не передавал сообщение Кэтрин. — Мне жаль, что мы поругались, — говорю я. — Прошлой ночью. Иккинг поднимает брови и слегка улыбается. Так же он улыбнулся Кэтрин в день свадьбы. Это настоящий Иккинг: меньше совершенства, больше тепла. — Это не ссора. Мы же не подрались, — он улыбается, но в его глазах грусть. Я вспоминаю его мать, и думаю, что он рос в холоде. — Но я сожалею о том, что я сказал о твоем отце. — Я не полная идиотка, — говорю я. — Я думаю об альтернативах, если все изменится в западном крае. Иккинг спускает ноги с дивана и садится лицом ко мне. — Я никогда, ни на секунду, не считал тебя идиоткой, Астрид. — Ты тоже слушаешь своего отца, не так ли? — спрашиваю я. Иккинг смотрит вниз на свои сложенные руки, потом опять на меня. — Иногда. Я думаю, что это из-за того, кто мы… сын президента и дочь основателя… —он закатывает глаза, заставляя меня улыбаться. — Это вдвойне важно, чтобы мы имели свое мнение. Мы не наши родители. Мы не должны соглашаться со всем, что они говорят. — А что, если я согласна с отцом? — спрашиваю я, потому что мне кажется, что я должна подтвердить веру в своего отца. — Тогда отлично, — говорит Иккинг. — Но я думаю, что легко попасть в ловушку, думая о том, чьи мы дети. Мы по-прежнему вольны выбирать, кем мы хотим быть. — Правда? — спрашиваю я. — Потому что я не смогла ничего выбрать, — всю свою жизнь мой отец и Кэтрин решали за меня все. Любое несогласие с моей стороны было воспринято как нелояльность. Отец решил, что я выйду за Иккинга и определил этим всю мою жизнь. Иккинг принимает мой сарказм как должное. — Ну, очевидно, множество вещей вне нашего контроля, — он крутит на пальце обручальное кольцо. — Но никто не может контролировать то, кем мы становимся. — А кем ты хочешь стать? — с интересом спрашиваю я, но мой голос звучит так, будто я насмехаюсь. Я смотрю на ноги, пытаясь скрыть свое смущение. Иккинг смотрит на меня. — Кем-то честным. Кем-то, кто поступает правильно. Тем, кто следит за своим сердцем, даже если он разочаровывает людей, — он делает паузу. — Кем-то храбрым. Мальчик, который не хочет лгать, женился на девушке, которая не может сказать правду. Если Бог существует, то у него странное чувство юмора. — А что насчет тебя? — спрашивает Иккинг. — Кем хочешь быть ты Астрид, Хофферсон или Хеддок? Это все ново для меня.Назад или вперед, давать или брать. Я подозреваю, что это ловушка, но Кэтрин не предупредила меня о его поддельном (или все же искреннем?) интересе. Это страшно и захватывающе одновременно. — Я не знаю, — говорю я тихо. У меня болит горло. — У меня никогда не было шанса подумать об этом. — Ну, теперь ты можешь, — говорит он просто. Будто это так легко. Может, для него. Он встает и протягивает мне руку. — Давай поужинаем. И завтра займемся чем-нибудь веселым. Я кладу свою руку в его и позволяю ему поднять меня на ноги.