Книга Астрид

С середины лета начинается долгий, медленный спуск в осень, моя жизнь приобрела новый ритм. Я просыпаюсь рано и завтракаю с Иккингом перед работой. Вечером мы занимаемся рутинными делами, вместе ужинаем, а потом Иккинг начинает чинить что-нибудь по дому. В выходные дни, я люблю читать или просто наблюдаю за Иккингом. Нам стало легче общаться друг с другом, чем в начале. Мы говорим о безопасных вещах —о моей работе, предстоящей зиме, о планах на празднование Дня рождения его отца. Мы не трогаем друг друга. Но отсутствие контакта не дарит мне облегчения, на которое я надеялась. Я знаю, что дни уходят. Мой отец дал мне время, как и обещал. Но он не может позволить себе ждать вечно. Три месяца пройдут очень быстро. Всякий раз, когда я представляю Кэтрин в моей голове, я вижу ее, стоящую со скрещенными руками. «Поторопись, Астрид.» словно говорит она. Когда я прохожу домой после работы, я чувствую вкусный запах, хочу есть, но не вижу Иккинга, поэтому зову его. — Я здесь, — отзывается он с веранды. Я выхожу к нему и вижу сидящим на диване. Стол накрыт скатертью, а на нем ассортимент из мясных блюд и сыров, свежих фруктов, нарезанных овощей и кусочками хлеба. А в середине стоит подсвечник со свечами. — Что это? — спрашиваю я. — Решил устроить пикник, — говорит Иккинг. — Полу-крытый пикник, — уточняет он и смеется. Я улыбаюсь, снимаю туфли и сажусь напротив него на кресло. — Но сначала нужно приготовить еду, — говорит он с ухмылкой. Мы со смехом готовим маленькие сэндвичи с мясом и Иккинг толкает мне коробку клубники, а я, хотя сначала отказываюсь, с радостью съедаю всю. Когда мы заканчиваем готовить сэндвичи, я понимаю, что уже сыта. — Ой, я объелась, — говорю я, откидываясь на спинку дивана. — В этом и смысл пикников, — смеется Иккинг. — Зачем свечи? — спрашиваю я с интересом. — Я подумал, что мы могли бы зажечь их и притвориться, что мы в летнем лагере. Я не понимаю, шутит он или нет. — Я никогда не была в летнем лагере. — Никогда? Я качаю головой. Мой отец не любил, когда мы с Кэтрин далеко от него. Он боялся, что мы выйдем из-под его контроля. — Ну, теперь мы должны зажечь их, — говорит Иккинг. Он опускается на колени рядом со столом и зажигает свечи: три широкие и маленькие и две высокие и тонкие. Когда они загораются, он снова садиться напротив меня. — Что вы обычно делали в лагерях? — я почему-то волнуюсь. — Глупости, в основном. Ты знаешь… — он внезапно осекается. — А нет, ты не знаешь. Я закатываю глаза. — Ночью мы сидели у костра и рассказывали страшные истории. Иногда мы пытались играть в бутылочку, но вожатым это не нравилось. Они пытались защитить нас от добрачной связи, — теперь он закатил глаза. Я не смотрю на него, когда задаю свой вопрос. — Тебе нравился кто-то в лагере? — Нет, — говорит Иккинг. — Я играл в бутылочку. Но там никогда не было конкретной девушки, я просто надеялся на поцелуи, — он хмыкнул. Мы смотрим друг на друга и я знаю, я должна задать еще один вопрос или сказать что-нибудь, чтобы нарушить молчание, но мое сердце колотится в моем горле. — Но моя любимая игра «правда или действие», — говорит Иккинг, в конце концов. — Что это за игра? — спрашиваю я. Я делаю глоток из своего бокала. — Ты никогда не играла в правду или действие? —Иккинг удивленно поднимает брови. — Я никогда не играла в подобные игры, — я пожимаю плечами. — Это легко, — говорит Иккинг. — Когда подходит твоя очередь, я спрашиваю тебя «правда или действие?» и ты должна выбрать. Если ты выбираешь правду, то я задаю тебе вопрос, на который ты должна ответить только честно. Если ты выбираешь действие, то ты должна сделать то, что я скажу, иначе ты проиграешь, — он ухмыляется. — Хочешь поиграть? Ой, это плохая идея, но из моего рта вылетает «да». — Ладно, поехали, — Иккинг смотрит в потолок, словно рассматривает варианты. —Правда. Правда. Я могу что-нибудь спросить у него и, в теории, он должен сказать мне правду. Есть миллион вещей, которые я хочу знать о нем. Мое желание узнать его побеждает все, даже здравый смысл. — Сколько девушек ты целовал, когда играл в бутылочку? — спрашиваю я и смеюсь, будто это шутка. Но это не шутка. — Не очень много, — улыбается он. — Мы говорим о настоящем поцелуе? Или чмоке? — Настоящий поцелуй, — говорю я, хотя не знаю, что это такое, потому что я никогда не целовалась. Его лицо серьезно, он задумался. — Я целовал трех девушек в своей жизни. Когда мне было тринадцать, в игре в бутылочку, потом в четырнадцать, в лагере. С языком, — довольно добавляет он. Я смеюсь, и на этот раз по-настоящему. — С твоим или ее? Иккинг усмехнулся. — Я промолчу, — на его лице появилась огромная улыбка. — Что? — хихикаю я. Он все еще улыбается. — Ничего. — Ты не сказал про третий поцелуй, — напоминаю я. — Это было два года назад. Прямо перед тем, как я должен был жениться на твоей сестре. Это была девочка из школы. И было больше, чем один поцелуй. — Было слишком много языка? — Нет. Было гораздо лучше. Я тут же понимаю, о чем он говорит, и стараюсь не краснеть. — Тебе понравилось? — спрашиваю я и сразу хочу себя ударить. Иккинг замялся лишь на мгновение. — Не так, как мне нравишься ты, — тихо говорит он. У меня перехватывает дыхание. — Иккинг… — Ты должна была задать всего лишь один вопрос, а ты задала сто, — говорит он, меняя тему. — Твоя очередь. Правда или действие? — Правда, — ляпаю я. Я настраиваю себя на вопрос, на который, скорее всего, я отвечу ложью. Я думала, он спросит меня о моей семье, но внезапно он спрашивает о моем первом поцелуе. Это легкий вопрос, но мне удивительно трудно заставить себя ответить. — У меня его не было, — тихо говорю я и надеюсь, что он не видит мои порозовевшие щеки. Иккинг не смееться и не дразнит меня. Он просто кивает. — Это отсутствие возможности или отсутствие желания? — и что ответить? Что парень, которого я хочу поцеловать, сидит напротив меня? Иккинг открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но я его перебиваю. — Один вопрос, помнишь? — напоминаю я. — Правда или действие? — Я бы сказал действие, но я боюсь, что ты заставишь меня раздеться догола и бегать вокруг, кудахтая, как курица или типа того. Я поперхнулась водой и смеюсь. — Такое было в твоем лагере? Иккинг пожимает плечами. — Довольно много раз. Нам было по тринадцать. — Итак, значит, правда? — Это, наверное, безопаснее. Хах. Безопаснее. Я на секундочку думаю о том, что я хочу узнать. Есть так много вещей. Из важного — что он действительно думает про браки по расчету, что он чувствует ко мне, что он мечтает сделать в своей жизни, его любимый цвет, любимое блюдо, почему его волосы такие мягкие… Глупые, бессмысленные вопросы. — Каково это было: расти в твоем доме? — спрашиваю я, наконец. — Одиноко, — говорит он без паузы. Мое сердце сжимается. Не потому, что мне его жаль, а потому, что я понимаю. У меня есть сестра, но я была одинокой всю свою жизнь. — Мой отец всегда была занят, а мать… — он проводит рукой по волосам. — Сложная. Я думаю, она надеется, что я могу исправить то, что отсутствует между ней и моим отцом, но, увы…— его голос затихает. — Я уверен, что она любит меня, но я никогда не чувствовал этого. Это ад для ребенка. Постоянно пытаться заслужить любовь, а не просто иметь ее. Чтобы я не делал, ничего не получалось. В конце концов, я просто перестал пытаться. — Да, я понимаю, — говорю я. Я хочу, чтобы он научил меня так же. Переставать пытаться. Потому что я устала добиваться любви Иккинг смотрит на меня, и что-то происходит между нами. Он закусывает нижнюю губу. — Правда, — шепчу, потому что пришла моя очередь. — Ты боялась меня в первую ночь? — спрашивает Иккинг, удивляя меня. — Да, — нет смысла лгать. Он едва заметно хмуриться. — Я бы не… я бы не прикоснулся к тебе, Астрид. — Я знаю, — говорю я. — Теперь. — Я не был готов, — говорит он. И теперь его очередь выглядеть неловким. — Просто потому, что я парень, не значит… — он смотрит на пол. — Ты все еще боишься меня? Я молчу. — Нет, — говорю я. Это не совсем правда. Я больше не боюсь того, что он прикоснется ко мне. Я боюсь, потому что я хочу этого. В его глазах отражаются свечи, и я думаю, что сейчас он наклониться вперед. Воздух накаливается, но он неподвижен. — Я думаю, теперь моя очередь, — говорит он. Его голос глубокий. — Правда. — Опять? — я пытаюсь улыбнуться, но у меня ничего не выйдет. — Правда интересна, — говорит он. — Я не хочу танцевать танец маленьких утят. — Почему ты выбрал меня, а не мою сестру? — боже, зачем я спросила это? Иккинг улыбается. — Я удивлен, что ты не спросила раньше. Я скрещиваю руки на груди. — Ну и? — Моя мама — пару дней в неделю работает волонтером в больнице. Она помогает везде, где может, — я раздражаюсь, он видит это и примирительно поднимает ладонь. — Брала с собой меня. Это относиться к истории, я обещаю. Я наклоняю голову, и он улыбается. — Я часто ходил с ней, когда был младше. Однажды, когда мне было около четырнадцати, я был там. Двери открылись, и я не мог понять, что происходит, но я слышал шум. Кто-то плакал, кто-то кричал, звал доктора. Я оглянулся и увидел девушку примерно моего возраста с длинными, темными волосами, молящую о помощи. И одна из медсестер похлопала меня по плечу и сказала: «это девушка, на которой ты скоро женишься. Кэтрин Хофферсон.» Я чувствую боль в груди от его слов. Я ненавижу мысль, что он женится на моей сестре. Она не хотела быть с ним. Она бы не поняла его. Она бы даже не попыталась. Иккинг вытягивает одну ногу. — Я помню, как смотрел на нее, пытаясь представить, мое будущее с ней. А затем она шагнула в сторону, а за ней я увидел девушку помладше, с волнистыми медовыми волосами и огромными голубыми глазами, — он грустно улыбнулся. — Ее лицо было в потеках слез, а по ее руке стекала кровь, — он перевел глаза на мой шрам на предплечье. — Я? — выдыхаю я, но уже знаю ответ. — Ты, — говорит Иккинг. Я боюсь посмотреть в его глаза. — Я не собираюсь лгать и говорить, что это была любовь с первого взгляда, — продолжает он. — Но это было увлечение. Ты была ранена. Ты была напугана. Но ты держалась. Глаза засверкали, когда ты сказала о собаке. Твое лицо показало именно то, что ты чувствуешь. Как в день нашей свадьбы, когда ты отшатнулась от меня, — он улыбнулся. — Со сжатыми кулаками, — Иккинг смотрит мне в глаза. — Если мне было суждено жениться, я хотел, чтобы это было хотя бы по симпатии. Тебя легко читать, Астрид, но ты очень тяжелая книга. Вот почему я захотел тебя, а не твою сестру. Мой желудок выворачивается наизнанку. Мое сердце разрывается. Я не могу дышать. Если он сейчас прикоснется ко мне, я рассыплюсь на миллион кусочков. Или улечу к звездам. — Ты очаровала меня тогда, — говорит Иккинг спокойно. — И ты до сих пор это делаешь. Всю мою жизнь я ненавидела этот чертов шрам от укуса, он напоминал мне о боли и о победе одновременно, а так же это напоминало мне о бесполезной борьбе, как сказал мне отец. Но Иккинг видит в нем нечто совершенно другое. Доказательства моей силы. Источник очарования. Он не осуждает мое безрассудство или мою неспособность скрывать мои чувства. Мои худшие черты характера превращаются в мои силы. — Действие, — шепчу я и не понимаю, как оказываюсь на его коленях. Мое лицо всего в нескольких дюймах от его. — Что ты делаешь? — тихо спрашивает он. — Тише, — шепчу я. — Не отвлекай меня. Его глаза сверкают от удовольствия. — Я не сказал тебе, какое действие. Я делаю глубокий вдох. — Я сама придумала, — говорю я. А потом я его целую. Его губы мягче, чем я представляла себе, а щетина над верхней губой более грубая. Сначала он не отвечает на поцелуй, и я думаю, что я совершила огромную ошибку. Но как только я собираюсь отступить, он поднимает руку и зарывается ее в мои волосы. Это не нежный поцелуй, но и не настойчивый, но мне нравится. Мой первый поцелуй просто идеален. Это словно его объятие, умноженное в тысячи раз. В моем животе бушует пожар. Он горит, он хочет взорваться. Я даже не смущена. Он опускает меня на пол и наваливается на меня сверху, а я поднимаю руки вверх и зарываюсь в его волосы. Я целую его так отчаянно, словно это необходимо для жизни. Я чувствую. Он дышит так же тяжело, как и я, когда отстраняется. Я поднимаю руку и провожу по его брови кончиком пальцев, а затем опускаю ее на его припухшие губы. — Прости, — бормочет он. — О возможном переусердствовании языком. Видимо, я так и не научился в лагере. Я смеюсь и он тоже, опустив голову так, что его нос уткнулся в мою шею. Я глажу его затылок, пропуская его короткие волосы сквозь пальцы. — Не переусердствовал, — говорю я. — Я не эксперт, но мне понравилось, — он снова смеется, вызывая мурашки на моем теле. — Я хотела… я хотела этого очень долго, — я шепчу. — Поцеловать тебя, — это легче сказать, когда он не смотрит на меня. Он поднимает голову. — Я тоже, — он снова целует меня, на этот раз мягче, нежнее. Одна его рука пробралась под мою шею. — Я тоже, — шепчет он в мои губы. Поцелуи словно отравляют мою кровь, вместо того, чтобы воспламенять ее. Но конечный результат будет тот же. Он близко к моей груди, я обнимаю его ногами, но этого мало. Мыслей нет. Есть только он.