Паинька

Около недели спустя мои синяки и ссадины уже потихоньку заживали. Опухшее от ударов лицо уже перестало выглядеть таким опухшим. И в целом мой внешний вид уже не казался таким устрашающим. Надо отдать должное Юнги и его лекарствам, которые, так вовремя появившись, здорово облегчили мне жизнь. Но это было не единственной вещью, за которую я был ему благодарен. На следующее утро, после того случая, Мин избавил меня от неловких объяснений и оправданий, сделав всю работу самостоятельно. Во время завтрака он гордо заявил, что мы с ним пришли на помощь какому-то бедному пареньку, у которого силой пытались отнять бумажник. Он наплёл что-то о том, что силы были неравны, но все же нам удалось остаться победителями в этой нелёгкой схватке. Мой отец, услышав о подвиге своего сына, одобрительно кивнул, а мама и вовсе была в полном восторге, все восклицала, что вырастила настоящего героя. И только Гук молча наблюдал за всем этим цирком, еле сдерживая смех. Родители Мина предпочли никак не реагировать на эту историю, что немало меня удивило. Я впервые был рад тому, что Юнги врёт, да ещё и так искусно. Мне также было любопытно, было ли это импровизацией, либо же тщательно обдуманной заранее ложью. Возможности спросить у него об этом мне почему-то так и не представилось. Хотя, может, у меня просто не возникало желание говорить с ним. Я не знал, как сложится наше общение; чем дольше мы с ним шли бок о бок, тем сложнее становились наши отношения. Казалось, что я слишком много знал для обычного старого знакомого, но я также не видел в нем своего друга. Думаю, что он был того же мнения. Мне не было известно, ездил ли Юнги в Пусан по ночам, но я в тайне предполагал, что от своих привычек он не отказался. Однако, лично я не интересовался, наверное, решительности не хватало. Но моему с ним разговору все же суждено было случится. Это произошло, когда я в очередной раз поддавался печальными, отчасти болезненными размышлениями, сидя на песчаном пляже. Солнце ближе к двенадцати начинало печь все сильнее, поэтому мне пришлось напялить на себя кепку. Я нащупал руками в песке ракушку и принялся разглядывать ее, вращая в разные стороны. Юнги подкрался незаметно и присел рядом. С минуту он молчал, а потом вдруг решил заговорить. — Не боишься солнечный удар получить, может лучше в тень пойдёшь? — Не волнуйся, — ответил я. — Да и с каких пор ты за меня беспокоишься? Смотрю, тебе понравилось проявлять заботу. — Ребята спрашивали про тебя, — проигнорировал он мою колкость. И это был первый раз, когда Юнги не ответил на чей-то выпад. — Ты не хочешь с ними встретиться? — Не думаю, что в этом есть необходимость, — тихо произнёс я, смахивая с раковины песок, а затем оправляя её в карман синих шортов. Я лгал. Я истосковался по ним. Жизнь показалась мне постылой и грустной, теперь, когда мне было с чем сравнивать. — Знаешь, Намджун думает, что ты на него обижен, и злишься. Он места себе не находит, считает себя виноватым, — голос Мина сделался мягким. Таким обычно разговаривают с детьми, когда пытаются объяснить им простые истины. Вот и я себя почувствовал дитем малым. — Но это ведь не так? Почему бы тебе не поехать со мной этой ночью, и не сказать ему об этом? — Ты же это все ради Джуна делаешь? — я тяжело вздохнул. Судя по всему Ким и правда много значил для Юнги. И для меня он все ещё значил не мало. — Не только ради него, — сказал он, пристально смотря мне в глаза. — Хотя, ты можешь мне не верить. Мы припарковали машину наспех где-то рядом с круглосуточным магазином и теперь шагали в неизвестном направлении. Если быть точным, то лишь мне было неизвестно, куда мы держим путь. Юнги шёл впереди, своей фирменной уверенной походкой, такой, словно каждый сделанный им шаг — это подарок миру. Джун шёл рядом со мной, схватив крепко за плечо, казалось, что он держал меня близко к себе, потому что боялся, что я улизну куда-нибудь далеко. Нам удалось обсудить и устранить некое недопонимание. Хосок и Сокджин немного отставали и плелись где-то позади, увлечённо о чем-то болтая. Наконец, Юнги остановился прямо перед невысоким ограждением, которое едва доставало мне до плеча. Он вытащил из своего большого серого рюкзака ножницы. Но это были не обычные ножницы: острые лезвия и огромные рукояти подсказывали мне, что это были ножницы по металлу. Мин опустился на корточки, принимаясь за дело, и крепление недовольно заскрипело. Юнги совершал монотонные движения, расправляясь с бедной сеткой Рабица, делая надрезы вдоль металлического столбца. Вскоре путь нам был открыт и мы поочерёдно оказывались по ту сторону, не такой уж и надежной, изгороди. Пройдя чуть дальше, я разглядел туннель, который, судя по всему, ещё недавно ремонтировался. Стены внутри были окрашены в скучный серый цвет. — Закрасили, собаки, — фыркнул Юнги, доставая баллончик и кидая рюкзак на асфальт. — Обидно, — протянул Намджун, вытаскивая из юнгиново бездонного мешка ещё один баллончик с краской, который был уже другого цвета. — Красиво же было, чего они так с нами? Столько стараний впустую. — Некоторым людям не дано понять искусство, — серьезно заявил Хосок, складывая руки на груди. — Глупцы. Но ты тут ни причём, Джуни. Твой рисунок был отстойным, лучше верни баллончик Юнги. Говорю тебе, граффити это не твоё, занимайся дальше музыкой. Все дружно засмеялись. Юнги пожал безразлично плечами и надавил несильно указательным пальцем на кэп. Аэрозоль зашипел и серая стена больше не казалась до тошноты серой. Рука Мина двигалась легко и быстро, заставляя новые и новые линии возникать на пресной поверхности. Он творил, а его глаза горели невообразимым азартом. Именно тогда я увидел нового Юнги, совершенно другого, ранее мне незнакомого. По правде говоря, я не мог оторвать от него глаз, ибо человек, охваченный страстью, для меня был частью искусства. Рисунок Мина был необъяснимым, чрезвычайно сложным для понимания, но тем не менее завораживающим. Я был погружён в транс наравне с Юнги, а оттого и не расслышал, как парни, громко нас зовут. Мне удалось очнуться лишь когда Юн схватил меня за запястье и потянул за собой. Я бежал, попутно приходя в себя, а Мин не давал мне отставать. Перед глазами снова оказалась треклятая сетка. — Надо перелазить, иначе долго, отверстие слишком маленькое, — выдохнул шумно Юнги, для начала перекидывая рюкзак через ограждение, а вскоре и сам оказываясь наверху. — Давай же, Чимин. Он едва держался, упираясь ногами в деревянные слеги, но все же рискнул протянуть мне руку. Я хлопал по-глупому глазами, совершенно не соображая. Мне даже не было понятно почему мы бежим и от кого. — Ну же, Пак, — занервничал он. — Руку давай. И я схватился за его бледную, холодную кисть, словно она была спасательным кругом. Преодолев препятствие, мы бежали дальше, и мне едва хватило сил, чтобы спросить, зачем мы это делаем. — Там копы, — кратко ответил он, утаскивая меня в узкий переулок за углом какой-то кафешки. Мы притаились за напольной вывеской, тяжело дыша. Мои лёгкие горели, а сердце стучало так, что я мог чувствовать его биение даже в кончиках пальцев. В ногах отдавалась дрожь, отчего я еле держался сидя на корточках. Юнги всё ещё не отпускал мою руку. — Конечно, это не могло закончиться иначе, — возмутился я, когда немного все обмозговал. — Такие действия никогда ничего хорошего не сулят. Не могу поверить, что я вообще пошёл с вами… Мин шикнул и закрыл мне рот ладонью, сердито смотря мне в глаза. Между нами сохранялось такое мизерное расстояние, что это заставило меня испуганно сглотнуть. В такой непосредственной близости я мог ощущать его горячее дыхание на моем лице, я мог услышать едва заметный запах его парфюма, я мог видеть бездну в его глазах, непроглядную, но манящую. — Кажется, они нас потеряли, —прошептал он, убегая руку с моего лица, но не отрывая взгляда. Кто-то говорил, что глаза — это зеркало души. Кто-то заявлял, что глаза могут обмануть, а вот губы — никогда. Всё, что я смог запомнить: это две бездонные, гибельные пропасти прямо передо мной и тёплые, искусанные, влажные губы, нежно касающиеся моих.