Ошибки, что мы совершили

К тому моменту, как Шизуо прибывает в кофейню, Изая уже ожидает его там. И дело не в том, что Хейваджима припозднился: из отеля он вышел заблаговременно и прибыл раньше положенного, у него даже было время побродить вокруг квартала в бесплодных попытках успокоить собственные нервы, что невыносимо, до напряжения впивались шипами в позвоночник. Но войдя в заведение, он видит, что Изая уже на месте: сидит за дальним столиком у окна и разглядывает улицу по ту сторону стекла, не замечая Шизуо. Орихара в том же инвалидном кресле, его скрещенные ноги на фоне коляски создают иллюзию притворства, и, хотя Изая следит за передвижениями толпы за окном, на его губах не играет знакомая улыбка. Выражение лица информатора выглядит расслабленным, и Хейваджима совершенно не помнит его таким: без насмешливой ухмылки, как в былые времена в Икэбукуро, или же без той парализующей паники, увиденной им не так давно здесь. Орихара выглядит задумчивым, словно неспешно прокручивает вереницу мыслей в собственной голове и, кажется, впервые в жизни не получает удовольствие от того, что наблюдает. Шизуо смотрит на него несколько долгих мгновений. Это выходит непроизвольно. Просто, войдя в кофейню, Хейваджима видит у окна вот такого, до странности спокойного Орихару, и ноги его замирают чуть ли не на пороге в нескольких шагах от барной стойки. Он стоит, не двигаясь, походя больше на новый элемент декора, нежели на живого человека. Тревожность бежит искрами по позвоночнику, накрывает неконтролируемыми волнами жара и холода попеременно. Шизуо не в силах определить, что именно уносит почву у него из-под ног: волнение или ужас. Он не отвечает на обращение в свой адрес от персонала за стойкой, едва ли слышит повторившийся уже громче вопрос с растущими нотками беспокойства. Но звук притягивает посторонние взгляды, приковывает внимание посетителей, и Изая, наконец, поворачивает голову в сторону двери, замечая наблюдающего за ним Хейваджиму. Орихара не кажется и вполовину удивленным, по сравнению с их прошлой встречей в номере. Это нельзя не расценивать как хороший знак. На лице его лишь на секунду мелькает слабый отголосок изумления, но и он не задерживается, исчезая под напускной собранностью, на которую, по крайней мере, легче смотреть, даже осознавая ее наигранность. Но плечи Изаи все же сводит напряжением, его рука тянется к ручке кресла, и даже с другого конца помещения Шизуо видит, как пальцы Орихары сжимаются на подлокотнике, а сам информатор тяжело сглатывает, словно готовясь к внезапной атаке. Хейваджиме уже знакома такая реакция: подобным образом от него иногда отшатываются прохожие в Икэбукуро, а в прошлом его же одноклассники. Наталкиваясь на Шизуо в школьных коридорах, они отскакивали от него как от огня. Но никогда Хейваджима не видел в этой роли Изаю, даже в те моменты, когда с рычанием тянул, перекатывая на языке, чужое имя, что превращалось в обещание расправы, своего рода предупреждение. Это ранит сильнее, чем он ожидал. Шизуо не замечает, как начинает хмуриться, ноги сами несут его вперед, и только на полпути к столику Орихары он осознает происходящее. Изая не следит за его приближением, отворачивается, склоняя голову, словно рассматривая что-то за окном, но болезненное напряжение так и не отпускает ни его плечи, ни подрагивающие пальцы. Даже не глядя ему в лицо, Хейваджима не сомневается в том, что Орихара ничего перед собой не видит, что все его внимание в данный момент сосредоточено на шарканье его, Шизуо, ботинок. По мере своего приближения он наблюдает за тем, как плечи Изаи горбятся под весом накинутой на них куртки, как в подступающей панике замирает сжатой пружиной изгиб его запястья. Хейваджима размыкает губы, чтобы сказать что-нибудь: окликнуть, поприветствовать; он не имеет ни малейшего понятия, что сорвется с языка. Но Орихара его опережает. Он так и не оборачивается в сторону Хейваджимы, но голос звучит громко и отчетливо: — Ты разве не собираешься сделать заказ? Изая склоняет голову, слегка ведя ею в его направлении, но глаз не поднимает. Он тянется к чашке перед собой, обхватывает гладкую белую керамическую поверхность утвари, присутствие которой Шизуо бы не заметил, не дотронься до нее пальцы Орихары. Содержимое кружки еще не успело остыть: над жидкостью, явно напоминающей кофе, вьется пар. На секунду внимание Хейваджимы останавливается на бегущей по темной поверхности ряби, вызванной движением чужой руки, и к тому моменту, как взгляд его возвращается к лицу Изаи, он понимает, что информатор наблюдает за ним. Губы его сжаты в упрямую тонкую линию, глаза же темнеют под спадающими на лицо прядями волос. — О, — наконец, произносит Шизуо. — Да, пожалуй. Он отводит взгляд. По телу бежит дрожь от зарождающейся волны адреналина, когда Хейваджима поворачивается спиной к Орихаре, но никакой атаки за этим не следует: ни физической, ни словесной. На пути к барной стойке, обернувшись, Шизуо видит, что Изая снова сосредоточил свое внимание на чашке перед собой, вглядываясь в темную жидкость, вместо того, чтобы провожать глазами его, Хейваджиму. Шизуо решает подождать заказ у стойки, не возвращаясь к столику, что само по себе выходит хорошим оправданием для дистанции. Он выигрывает пару минут, которые проводит за невидящим разглядыванием стены напротив и борьбой за контроль с приливом возбуждения в венах. Хейваджима явственно чувствует на своих плечах взгляд Изаи, что, словно касанием, медленно скользит к его затылку, но, оборачиваясь, видит, что чужой взор неизменно прикован к улице за окном. Единственное отличие — ослабевшая хватка пальцев на подлокотнике кресла. Шизуо снова отворачивается к барной стойке, когда заканчивают приготовление его горячего шоколада. С вежливым «спасибо» он принимает бумажный стаканчик и направляется через всю кофейню к столику Изаи. Орихара так и не оглядывается на него, не сводит глаз со стекла, пока Шизуо, отодвинув стул, не садится напротив. И даже тогда — это лишь быстрый взгляд на содержимое его стакана, сразу же после метнувшийся к собственной чашке. Повисает тишина. Хейваджима смотрит на Изаю, тот — в свою кружку, и хотя пальцы его уже не сжимают до посинения ручку кресла, едва ли напряжение отпускает плечи информатора, заставляя его клониться вперед. Шизуо улавливает судороги, прошивающие изгиб чужих запястий, вопреки обманчивой собранности. Его собственные плечи сводит от неловкости происходящего, которая обращается давящей тяжестью вдоль линии позвоночника. Хейваджиме оказывается достаточным и минуты невыносимого молчания между ними, чтобы наконец заговорить: — Что тебе нужно, Изая-кун? — Выходит грубее и небрежнее, чем задумывалось. Он незамедлительно жалеет об этом: от звука его голоса Орихара неосознанно сжимает челюсть и усиливает хватку пальцев на чашке. Но выдавить из себя извини оказывается не так-то просто с Изаей прямо перед ним, и Шизуо не может понять, что перевешивает чашу весов: вина или зачатки знакомого раздражения? Пока он колеблется в нерешительности, Орихара, в конце концов, произносит: — Я должен извиниться. — Слова его все также адресованы кофе. Он морщится, меняя положение ног, и, в итоге, поднимает голову, чтобы встретить взгляд Хейваджимы. Изая выглядит болезненно, его лицо хранит отпечаток физических страданий, словно все напряжение в разлете плеч заставляет прикусить его свой слишком острый язык, чему Шизуо становится свидетелем впервые. Губы Орихары кривятся в мучительной гримасе, вместо знакомой Хейваджиме ухмылки. Шизуо хмурит брови: — Ты уже говорил мне это. По телефону. Рот информатора дергается. — Да, — произносит он с былой иронией в голосе. — А твоя память все так же превосходна, Шизу-чан. — Его взгляд снова скользит прочь, приземляясь на пальцы Хейваджимы вокруг стаканчика. Шизуо замечает, как он тяжело сглатывает, как выражение неприязни на его лице сменяется чем-то иным, чем-то, что образует на лбу складку и перехватывает дыхание в груди. — Но я ведь так этого и не сделал. — О. — Хейваджима обдумывает сказанное несколько мгновений. — Ладно. — Мыслями он снова возвращается к их первой встрече: к скручивающему тело Изаи ужасу, к отчаянному пожалуйста, уходи, и воспоминания эти побуждают скривиться, пускают по телу очередную волну необъяснимого чувства вины. Шизуо прочищает горло. — В твоем номере я… — Не это, — перебивает Орихара настолько быстро и резко, что голос Хейваджимы затихает на полуслове, словно отсеченный острием лезвия. Пальцы Изаи цепляются за бока чашки с невероятным давлением, от которого начинает рябить жидкость внутри. Он упирается взглядом в черноту кофе, вместо того, чтобы поднять глаза на Шизуо, его зубы крепко стиснуты, с лица схлынула вся краска. Хейваджиме кажется, что Орихара не может унять дрожь, начинает задыхаться. Информатор на мгновение закрывает глаза, опуская голову к груди так, что Шизуо не видно даже его темных ресниц. Хейваджима не двигается. Он ощущает себя невероятно потерянно в этой беседе с человеком, что выглядит как его заклятый враг, но ведет себя совершенно по-другому. Какая-то его часть хочет уйти, другая — остаться, третья желает выплеснуть собственное раздражение от той путаницы, в которую превратил его мысли Изая. Но есть еще одна, — крохотное нечто, пустой звук по сравнению с остальными — что стремится принести успокоение, хочет потянуться через стол и прильнуть трепетным, легким касанием к болезненно натянутым сухожилиям чужого запястья. Но Орихара похож на сжатую пружину, и Шизуо не известно, снимет ли его прикосновение часть напряжения или же напротив — подтолкнет к точке срыва. Поэтому Хейваджима не двигается, не издает ни звука, он замирает, вытянувшись струной за другим краем стола, и следит за Изаей, что продолжает хмуриться и морщиться над нетронутым кофе, с трудом впуская воздух в легкие. Шизуо не знает, сколько у Орихары уходит времени на то, чтобы успокоиться. Кажется, не меньше часа, на самом же деле — несколько долгих напряженных минут, растянутых неуверенностью и неловкостью. Но Изая, наконец, содрогается, выдыхая, ослабляет хватку рук вокруг кружки и открывает глаза. Несколько секунд он сидит с опущенным в стол взором, наблюдая за движениями собственных пальцев на керамике, после чего расправляет плечи, одним плавным движением откидываясь на спинку кресла. Его руки соскальзывают на подлокотники в подобии беззаботного жеста, что мог бы обмануть Хейваджиму, не наблюдай он за информатором последние десять минут. — Я совершил ошибку, — выходит непринужденно, едва ли не спокойно. Губы Изаи не сжаты так сильно, как несколько мгновений назад, и уголки его рта приподнимаются в слабом отголоске улыбки, но глаза остаются все такими же непроницаемыми. Благодаря свету, падающему из окна на его лицо, Шизуо в состоянии разглядеть следы бессонных ночей, отпечатком пролегшие под чужими ресницами, темные тени, что объясняют его ранний утренний звонок доходчивее, чем любые слова. — В Икэбукуро. — Орихара сменяет положение ног, скрещивая их снова, и движение выходит до того естественным, словно инвалидное кресло — его личный трон, а не вынужденная необходимость. — Я всегда называл тебя монстром. Шизуо неуверенно прищуривается и кривит в замешательстве губы. — Да. — Это не так, — беззаботно прямо отвечает Изая, он не сводит глаз с лица Хейваджимы и улыбается, уголки его слегка дрожащих губ приподняты вверх. — Ты такой же человек, как и все остальные, Шизу-чан. Я должен был признать это с самого начала. Шизуо смотрит на него не отрываясь. Стаканчик в ладони нагрелся от горячей жидкости внутри и теперь неприятно жег руку, но Хейваджима не отстраняется. На губах Изаи все еще играет улыбка. — Что? — Ты тоже человек. — Орихара наклоняется к столу и, потянувшись к своей чашке, обхватывает ее двумя руками. Он подносит кофе к губам, наконец делая глоток. — Именно поэтому я проиграл в нашей последней схватке. Я относился к тебе как к монстру. — Очередной глоток; Шизуо видит, как дергается горло Изаи перед тем, как тот аккуратно возвращает кружку на блюдце. — Я не ожидал тебя здесь увидеть, но рад, что так вышло. Мне выпала возможность признать ошибки прошлого и извиниться за них. Хейваджиме кажется, что он утратил способность понимать человеческую речь. Шизуо видит сидящего перед ним Изаю, слышит сказанное им и даже может распознать значение слов, но они абсолютно не имеют смысла, логики в них не больше, чем в новой, незнакомой ему ипостаси Орихары напротив. Словно все те прошедшие годы они проводили за непринужденными беседами за чашечкой кофе. — Что, — в итоге произносит Хейваджима, пытаясь определить, с чего же ему начать. Слово эхом звенит в ушах, выходит до того странно искаженным, что Шизуо не узнает свой собственный голос. — Ты собираешься просто извиниться? — он издает смешок, растягивая губы в улыбке, полной неверия. — И я должен тебе поверить? — Не имеет значения, веришь ты мне или нет, — отвечает Изая и отрывает от чашки взгляд, в котором на этот раз плещется спокойствие, его рот сжат в тонкую линию, выдавая решительность. — Я приму любой твой выбор. — Уголки его губ снова дергаются, складываясь в сияющую ухмылку, и на краткий миг Хейваджима узнает прежнего Орихару под чуждым слоем нынешнего. Информатор снова ерзает в кресле, сгибает, приподнимая одну ногу, и кладет ее поверх другой. — Ты человек, в конце концов. Шизуо хмурится. По его коже бегут искры необъяснимого напряжения, а пальцы то сжимают, то отпускают бумажный стаканчик, чья форма ломается под его хваткой, и жидкость, опасно колеблясь, подбирается к ободку. Хейваджима не следит за ней, вместо этого опускает глаза на изящный изгиб чужих ног на фоне неуместной инвалидной коляски. — Зачем тебе кресло? — выдает Шизуо, не думая, даже не стараясь придать голосу учтивый тон. — Ты ведь можешь двигать ногами. — А, — издает Изая, и Хейваджима, переведя взор, успевает заметить, как на мгновение меркнет его ухмылка, как веселье в голосе обращается чем-то острым и ломким. — Это долгая история. — Он снова тянется к столу и подносит кружку к губам. — Боюсь, если ты хочешь получить детали моей личной жизни, нам придется договориться об очередной встрече. Прямо сейчас меня ждут другие планы. В сказанном подразумевается отказ. Шизуо нет нужды дольше необходимого вдумываться в холодную отстраненность в чужом голосе и скрытый смысл слов прежде, чем он отвечает: — Хорошо. Взгляд Орихары устремляется к его лицу, улыбку сметает волной удивления. — Что? — Хорошо. — Хейваджима откидывается на спинку стула, не сводя глаз с информатора. — Давай встретимся снова. Изая продолжает пристально смотреть на него. — Ты разве не собираешься возвращаться в Икэбукуро? Шизуо пожимает плечами: — Я могу продлить отпуск. — Он не утруждает себя вопросом о том, откуда Орихара узнал о его запланированном на завтра отъезде; по крайней мере, некоторые вещи он все еще способен воспринимать как должное. — Давай снова встретимся завтра. — Я… — произносит Изая и замолкает, насупившись. Несколько секунд он вглядывается в чашку перед собой. Шизуо наблюдает за тем, как Орихара сжимает губы и хмурит лоб, после чего наконец отвечает: — Ладно. — Звучит словно позволение. Информатор опирается спиной на поддержку кресла и выпрямляет ноги, одной рукой потянувшись к панели управления. — То же место, в то же время. — Хорошо, — соглашается Хейваджима. — Я приду. Губы Изаи снова изгибаются в улыбке: — Удачного тебе отпуска, — напоследок говорит Орихара и, отведя взгляд, направляет кресло к двери с той же самой легкостью, на которую Шизуо обратил внимание в тот день в толпе. Хейваджима не встает, чтобы последовать за ним. Он остается сидеть на месте, наблюдая за тем, как Изая маневрирует между остальными посетителями кофейни, пока не скрывается из виду окончательно. Орихара не оборачивается, и Шизуо его не окликает, просто продолжает смотреть вслед, пока есть возможность и даже несколько минут спустя после чужого ухода. Поэтому к тому моменту, как Хейваджима устремляет взор на улицу за окном, у него нет ни шанса увидеть знакомую куртку, накинутую на плечи одного из прохожих на тротуаре. Он, наконец, пробует свой горячий шоколад, что успел остыть и теперь не грозил ожогом при первом глотке. Даже в смятом его собственными пальцами стаканчике содержимое остается все таким же замечательным на вкус.