Ошибки, что мы совершили

На следующий день первым в кофейне появляется Шизуо. На эту встречу он приходит не раньше, чем на прошлую, но в этот раз Изая опаздывает. Он показывается уже после того, как Хейваджима получает заказ и пробует выбранный им снова горячий шоколад на вкус. Орихара не спешит направляться к нему, лишь кивает из другого угла помещения, растягивая губы в ухмылке, что не успевает затронуть глаза, и устремляется к стойке, чтобы сделать свой заказ. Он не остается ожидать его; оплатив, Изая поворачивает кресло, направляя его к столу Хейваджимы, к тому же, на который в прошлый раз пал выбор самого информатора. — Ты мог бы выбрать что-то поближе к двери, — отзывается Орихара, как только подбирается на расстояние в пределах слышимости. Он грациозно клонится к одному из подлокотников, ведя инвалидное кресло вперед. Изая выглядит спокойнее, чем прежде, кажется более отдохнувшим. Следы изнурения на его лице частично выцвели и, как и отпечаток бессонных ночей, стали менее заметными. Даже когда Орихара опирается на край стола и поднимает голову, встречая взгляд Шизуо, тот не может рассмотреть незнакомое эхо адреналина, от которого подрагивала фигура напротив на протяжении всей вчерашней беседы. Изая кажется невозмутимым, собранным и слегка приятно удивленным присутствием Хейваджимы, что чрезвычайно неожиданно напоминает последнему о временах в Икэбукуро. Шизуо ощущает, как непроизвольно начинает хмуриться, на губах появляется оскал, а в венах принимается играть зарождающееся раздражение, словно те два прожитых года способны бесследно растаять, поддаваясь натиску чужой ухмылки. — Этот же стол ты выбрал вчера, — отвечает он и слышит, как его собственный голос рокочет в горле подступающим рычанием. — Если у тебя с этим проблемы… — Нет, — перебивает его Орихара, не позволяя договорить. — Все в порядке. — Он отводит глаза, оборачиваясь на барную стойку, и взгляд Шизуо упирается в его профиль, изучает трепет ресниц, выделяющихся на коже темными кляксами, и замершую под напряженным углом шею в низком разрезе джемпера. Хейваджима задерживается глазами на горле Изаи, его внимание притягивает ритм бьющейся под кожей жилки, и стремительная скорость, в которой заходится чужой пульс, охлаждает его пыл. Он заполошнее, чем положено иметь человеку, приложившему минимум усилий на путь до кофейни. Шизуо устремляет взгляд к профилю Орихары, после — на расслабленный угол его запястий, но ни руки, ни лицо не выдают признаков малейшего напряжения. Все, что предстает глазам, — это абсолютное самообладание, отрепетированное до блеска подобно сценическому выступлению. — А вот и они, — произносит Изая, обращаясь скорее к себе, нежели к Хейваджиме, и тот вскидывает голову, отвлекаясь от тщательного изучения небрежно расслабленных пальцев на чужих коленях. Прямиком из-за стойки к их столику спешит один из работников с чашкой на блюдце в руках. Он двигается без колебаний, не оглядываясь по сторонам, а, приблизившись к ним, ставит заказ на край стола и кланяется с вежливым, неопределенным «сэр», адресованным Изае. — Спасибо, — тянет Орихара, и голос его — сладкая патока, заливающая уши Шизуо неискренностью. Информатор улыбается работнику кофейни и тянется пальцами к ободку блюдца. — Я Вам признателен. — Мужчина возвращает улыбку, кивая в ответ, и снова направляется к барной стойке, оставляя двоих наедине с нелепым сочетанием их напитков. Хейваджима хмурится, сверля взглядом чашку с кофе. — Что ты сделал, чтобы заставить их принести заказ сюда? — Я попросил. — Изая не поднимает на него глаз, вместо этого вглядывается в кружку, притягивая ее ближе к себе. Изгиб его губ в улыбке направлен скорее на каемку кофейной чашки, нежели на собеседника напротив. — Люди охотно готовы оказать мне любую услугу, как только я даю им понять, чем они могут быть мне полезны. Брови Шизуо сильнее сходятся к переносице. — В этом все дело? — Орихара устремляет на него взгляд, не поднимая головы, его глаза темнеют под прядями волос. — Инвалидное кресло. Лишь бы заставить окружающих жалеть тебя? Лицо Изаи мрачнеет, в мгновение ока его ухмылка обращается гримасой, в плечи возвращается сутулость, а локоть, покоящийся на столе, становится опорой для подавшейся вперед фигуры. Словно слова, сказанные Хейваджимой, грузом оседают на его плечах, сметая прочь напускное спокойствие, с которым информатор казался неразлучным с момента прибытия. До чего же удивительно наблюдать за тем, как стремительно крошится выстроенный фасад, как чужое самообладание, которое Шизуо пытался пошатнуть неимоверное количество раз до этого, рассыпается на глазах. И волна вины при виде этой картины кажется невыносимой в равной степени, как и само зрелище, даже если конкретно это чувство и стало ему тягостно знакомым за последние несколько дней. — Нет, — наконец, произносит Орихара, опуская глаза в черноту кофе. На блюдце рядом с чашкой лежит чайная ложка, взявшись за которую Изая принимается помешивать горячую жидкость, не добавив при этом в нее ни сахара, ни сливок, замеченных Хейваджимой. — Не так уж отчаянно сильно я нуждаюсь в чужом сочувствии, Шизу-чан. Шизуо снова хмурится, разглядывая макушку чужой опущенной головы. — Тогда что с тобой не так? — лишь когда Орихара издает смешок, Хейваджима понимает двусмысленность им сказанного, смутный намек на нечто большее, нежели его физическое состояние, но не успевает пояснить: Изая откидывается на спинку кресла, отпуская ложку, что замирает у ободка чашки, и поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. — Мне больно ходить, — непринужденнее, чем следовало ожидать, отвечает Орихара. — Вероятно, я бы смог одолеть небольшое расстояние, будь на это необходимость. — Уголок его губ тянется вверх, образуя ухмылку, адресованную чему бы то ни было в пределах его собственного сознания. — Если бы моя жизнь была под угрозой или что-то в этом роде. Но это… неприятно. Резонирующий акцент на последних словах дает понять, что выбранное наречие — очевидное преуменьшение, но Шизуо не цепляется; он все еще сидит, насупившись, не оставляет попыток отыскать смысл в их беседе. — Как… — начинает Хейваджима, но замолкает, только сильнее хмурясь. — Что случилось? Брови Изаи взлетают вверх, ухмылка исчезает, вместо нее вырывается резкий, удивленный смех. — Что случилось? — повторяет он с жестким, режущим неверием в голосе. — Разве ты не помнишь, Шизу-чан? Это все твоих рук дело в первую очередь. Шизуо отшатывается от края стола. — Я не трогал твои ноги, — уверенно заявляет он. — Это были твои руки, их я… — Его свободная рука сжимается в кулак, ногти больно впиваются в ладонь при воспоминании о крошащихся, словно стекло, костях под давлением его пальцев, и хрусте не его собственного тела, оседающего под силой удара. Ему слышится шумный вздох Орихары. — Да, — произносит он, и голос его звучит до того сдавленно, что Хейваджима моргает, избавляясь от видения, и фокусируется на чужом лице. Изая следит за его рукой, крепко сжав зубы. Он снова сутулится, словно готовясь к удару, и кажется бледнее, чем несколько секунд назад, как если бы всю кровь с его лица выкачали вместе с силой из голосовых связок. Шизуо видит, как информатор облизывает сухие губы. — Да, ты сломал мне руки. Не волнуйся, это я отчетливо помню. Хейваджима смотрит на Орихару, на разлет его плеч, вглядывается в черноту глаз, что до сих пор наблюдают за его пальцами, изучает напряженную позу, с которой он опирается на край стола. И только тогда расслабляет кулак, выпрямляя руку, и ни на секунду не отводит взгляда от чужого лица. Разжимая пальцы, Шизуо видит, как Изая вздыхает, как натянутость в его плечах проседает под волной облегчения. По позвоночнику Хейваджимы бежит дрожь осознания еще до того, как Орихара отрывается от его руки, встречаясь с ним глазами, приковывая к месту темным, непроницаемым взором, и Шизуо не в силах уловить в нем следы чужих эмоций. — То, о чем я говорю, было до этого, — произносит Изая, его губы — тонкая линия без намека на гримасу отвращения или ухмылку. Глаза кажутся совершенной чернотой в тени спадающих на лицо волос, и Хейваджима не может сказать наверняка, видит ли его в данный момент информатор. — Когда ты швырнул меня в офисное здание. — Он моргает, его взгляд снова приобретает осмысленность, останавливаясь на Шизуо, но губы остаются все также плотно сжатыми. — Ты должен помнить по крайней мере это, я прав? Хейваджима помнит. Воспоминания туманны, детали сожжены кипящей лавой адреналина и прошедшими годами, но он в силах воскресить ощущение ветра в волосах, звук бьющегося стекла, гнущийся в его хватке металл и силу, с которой его собственные руки ломали слишком слабое сопротивление чужого тела. От увиденных в голове картин Шизуо морщится с ужасом, который ему не доводилось испытывать в те времена, и Орихара издает звук на грани смешка и простого выдоха. — Да, — тянет Изая так, словно Хейваджима вслух подтвердил наличие нужных воспоминаний. — Это-то и нанесло наибольший урон. Мои руки в итоге зажили. — В доказательство он отрывает обе руки от стола, наглядно поигрывая пальцами, после чего снова опускает их на подлокотники кресла. — Ноги не постигла та же участь. — Но… — Шизуо не знает, что сказать в ответ. У него не найдется слов, чтобы описать разливающееся горечью во рту чувство вины, он не имеет представления о том, как сформулировать извинение, в искренности которого Хейваджима пока не уверен. Он прожил несколько месяцев с мыслью о том, что стал убийцей, что смерть Орихары была на его совести. Но правда кажется едва ли не хуже: жизнь Изаи продолжается, совершенно измененная его стараниями в прошлом, что не прекращают напоминать информатору о себе изо дня в день. Мысли Шизуо кружатся в нескончаемом водовороте, ускользая от тяжести ответственности; она слишком велика, слишком неподъемна и становится только невыносимей, когда Хейваджиме не удается отыскать в себе хоть каплю сожаления за содеянное. Из головы не идет воспоминание о руках под его собственными пальцами, об изгибе губ, свидетельствующем о попытке улыбнуться, в то время, как их обладатель тяжело опирался на уличный столб, с трудом выдыхая: сделай это… — Погоди-ка, — произносит Шизуо, моргая. Все призраки прошлого растворяются, словно их и не было, оставляя его за столом наедине с Изаей, что наконец берется за чашку кофе, собираясь поднести ее к губам. Темные глаза встречаются взглядом с Хейваджимой, но Орихара не останавливается, он делает первый маленький глоток, проверяя температуру, и только после отпивает значительно больше. Шизуо хмурится, снова обращаясь к очередности излишне ярких воспоминаний, выстраивает их несколько раз, пока окончательно не уверяется в их порядке. — Но ты ведь шел после этого. Ты бежал перед тем, как… — А. — Изая вздыхает, опуская глаза в кружку. Когда он тянется, чтобы вернуть ее на блюдце, движение выходит необычайно аккуратным и мягким, словно иначе ему бы грозило пролить содержимое. Хейваджима замечает легкую дрожь в чужих пальцах, когда Орихара отпускает чашку и крепко прижимает ладони к столу. — Да. — Он нарочито прочищает горло, и звук кажется чужеродным: Шизуо не доводилось слышать сомнение, что задерживалось бы в его речах дольше, чем на несколько коротких мгновений. — Я не особо отчетливо помню это. — Его пальцы сжимаются до побелевших костяшек в невысказанном напряжении, но Хейваджима не перебивает. — Очевидно, все дело в адреналине, который и двигал мной в тот момент. Меня больше заботила собственная жизнь, нежели физическая боль. Мне сказали, что это повлияло на мое состояние сильнее, чем что-либо еще. — Он поднимает глаза, глядя на него из-под ресниц, а когда улыбается, в изгибе губ нет ни тепла, ни веселья. — Но ты и сам прекрасно знаешь о такого рода вещах, не так ли, Шизу-чан? Хейваджима не отвечает. Он не отводит взгляда, всматриваясь в мрак чужого взора, пока улыбка Изаи не становится шире, а сам он не склоняет голову, безрадостно посмеиваясь в чернеющую поверхность кофе. Шизуо желает знать, ощущает ли Орихара те же разряды адреналина, что бегут по его собственной спине.