Ошибки, что мы совершили

Изая прибывает незадолго до полудня. Шизуо прождал его целое утро, попеременно то проверяя свой телефон на наличие пропущенного вызова или сообщения, то пытаясь занять себя телевидением и играми на мобильном. Он не хочет покидать отель, не знает, куда конкретно желал бы податься, да и отсутствовать, когда сам сказал Орихаре о намерении остаться в номере, кажется не лучшей идеей. Хейваджима не должен чувствовать себя обязанным, но избавиться от ощущения не легче, чем сбросить с плеч тяжесть вины, груз самоосуждения, что набирает мощь с каждым днем его пребывания в незнакомом городе с Изаей в роли единственной константы, что не позволяет окончательно забыться. Невозможно сбежать от осознания чужого присутствия рядом, не тогда, когда Шизуо самолично подписался на очередную неделю здесь. Причиной тому становится неутихающий зуд на задворках сознания от неразрешенного внутреннего конфликта. Хейваджима не в силах объяснить, чего же он желает добиться, что продолжает искать, лишь твердо уверен в том, что не может покинуть это место, чувствует, как невидимые нити интуиции привязывают его к нему все сильнее, приковывают к тому беспорядку, что он и Орихара сотворили между собой, надежнее, нежели что-то заранее детально спланированное. Это похоже на последний шанс, вмешательство судьбы, что продолжает толкать его вперед. Хейваджима не представляет, каким будет завершение их истории. Когда-то ему думалось, что он знает, казалось, что кровь Изаи на руках и его ломающиеся под пальцами кости усмирят скребущее раздражение, проникающее под кожу при одной только мысли о нем. Но не вышло, не помогло, и продолжающееся искаженное его действиями существование Орихары вселяет в него уверенность в том, что единственной вещью, уничтоженной им в их последней схватке, была та тяга к разрушению, которая, по его мнению, и должна была стать последней точкой между ними. Шизуо размышляет об этом все утро, позволяя мыслям вливаться в уже знакомую колею, что с каждым днем только набирает обороты. Когда же наконец слышится отчетливый стук в дверь номера, Хейваджима даже не предпринимает попыток сделать вид, что был занят чем-то помимо созерцания вида из окна, будучи потерянным в мыслях и дыме от сигарет. — Доброе утро, Шизу-чан, — тянет Изая, как только он распахивает дверь. Информатор опирается на спинку кресла, его ноги скрещены в небрежной манере: одна поверх другой, словно все преимущество в росте, что Шизуо имеет перед ним, совершенно незначительно и не выигрывает, противопоставленное чужому подобию спокойствия. — Надеюсь, я не заставил тебя долго ждать? — Нет, — не задумываясь отвечает Хейваджима, несмотря на то, что на часах — без пяти минут полдень и он маялся от безделья фактически целое утро, не желая покидать отель даже ради короткой прогулки до магазина. Минуты, проведенные в ожидании, таковыми не ощущаются. Большую часть времени он был занят пережевыванием одних и тех же мыслей снова и снова, как если бы они были кусочками пазла, что годами оставался собранным неверно, но осознание этого настигло его совсем недавно. Изая все так же улыбается, не меняя положения в кресле, но что-то в глубине его глаз и трепете ресниц говорит Шизуо о том, что не на такой ответ он надеялся. — Ты не пригласишь меня войти? Или же нам лучше провести встречу в холле? — Конечно. — Хейваджима старается придать приглашению, как и приветствию, небрежный тон. Он отступает в сторону, отпуская дверь, но понимает собственный промах только тогда, когда она начинает закрываться, ничем более не удерживаемая. Потянувшись вперед, Шизуо удается остановить ее движение в нескольких миллиметрах от инвалидного кресла. Орихара сам вскинул руку, и теперь кончики его пальцев едва касались двери в ожидании силы последующего удара. Когда Хейваджима переводит на него взгляд, на краткий миг они встречаются глазами, и в воздухе повисает нечто, так и не обретшее словесную форму, после чего Изая отводит взор, устремляясь вглубь комнаты. Шизуо снова отпускает дверь, позволяя ей закрыться самой, не позаботившись о силе и скорости, с которой она становится на место. Хлопок выходит не громким, но он оседает физически ощутимым грузом в груди Хейваджимы. Он видит, как на мгновение от звука напрягаются плечи Орихары, прежде чем информатор вновь берет себя в руки, откидывая голову назад в обманчиво спокойной манере, присущей его позе с момента прибытия. — Вижу, ты решил обойтись бюджетным номером, — замечает он, продвигаясь вперед в узком пространстве главной комнаты, Шизуо же остается стоять у двери. Изая не смотрит на него, вместо этого он изучает помещение, с намеренно пренебрежительным видом разглядывая немногочисленные предметы мебели и личные вещи, которые Хейваджима привез с собой. — Мне казалось, Том-сан платит тебе достаточно для того, чтобы ты мог позволить себе номер получше. — И этот сойдет, — говорит Шизуо в спинку чужого кресла. — Мне лишь необходимы место для сна и душ. Изая выдыхает смешок: — Ты и вправду… Хейваджима слышит, как, спохватившись, он прикусывает язык, как игривый напев его высказывания затихает в горле, когда Орихара смыкает губы на слове зверь, что и стало бы завершением предложения в прежние дни. Следует неловкая пауза, несколько мгновений напряженного, выжидающего молчания между ними. А затем Изая смеется, так и не оборачиваясь. Звук выходит ломким, потрескивающим, подобно статическому электричеству. — …человек, — осторожно, едва ли не через силу заканчивает он. Шизуо удается расслышать натугу, с которой звучит это слово. Орихара поворачивает голову, открывая ему вид на свой профиль и темные волосы, спадающие на глаза. — Понадобится время, чтобы к этому привыкнуть. Хейваджима не отвечает. Он вглядывается в линию чужих плеч, в смоляные пряди, отбрасывающие тени на лицо. Изая вскоре отворачивается, снова возвращаясь к неспешному изучению его отельной комнаты. Места в ней совсем немного, а с немалыми размерами инвалидного кресла пространства кажется и вовсе недостаточным. Даже двигаясь нарочито медленно, Орихара преодолевает длину всего помещения меньше чем за минуту, после чего разворачивается, наконец останавливая взгляд на Шизуо. Будучи в номере в одиночестве, расстояние между стенами никогда не казалось ему чем-то значительным; сейчас же, с Изаей, наблюдающим за ним из другого угла, в протяженности комнаты чудятся километры, словно в полу между ними разверзлась глубокая непреодолимая трещина. И, тем не менее, Орихара находится слишком близко, так близко, что, если присмотреться, Хейваджима может разглядеть каждую его ресницу, ощутить витающий в воздухе, как дым его собственных сигарет, металлический запах чужой кожи. — Почему ты здесь? — в конце концов спрашивает Шизуо, и вопрос этот лишен агрессии. Он надеется на то, что ответ Изаи прольет свет на мучающие его мысли, объяснит причину, которая держит его в незнакомом городе и не позволяет вернуться к спокойной жизни в Икэбукуро. Орихара вскидывает брови, изгибая губы в ухмылке, что не затрагивает твердый, сосредоточенный взгляд его глаз. — Я ведь сказал, что приду. Ты меня не ждал? — Я не об этом. — Хейваджима сгибает пальцы в попытке отыскать несуществующую в прокуренном воздухе комнаты опору. — Почему ты здесь? Почему продолжаешь видеться со мной? — Об этом я тебе тоже уже говорил, — отвечает Изая, и улыбка его начинает сходить с губ. Он меняет положение в кресле, выпрямляет ноги, опуская обе стопы на поддержку. — Я должен извиниться. — Ты извинился, — произносит Шизуо, скорее констатируя факт, нежели признавая искренность или же лживость упомянутого извинения. — Или ждешь, пока я скажу, что ты прощен? — Не говори глупостей, — не моргнув, отрицает Орихара. — Принять тебя за монстра было едва ли моей единственной ошибкой. Хейваджима безрадостно посмеивается: — Без шуток. Изая вздергивает подбородок, прищуриваясь в ответ на невозмутимость в чужом голосе. — Моя любовь к человечеству оказалась порочна, — заявляет он, снова скрещивая ноги и сильнее откидываясь на спинку коляски. — Я пытался показать ее издалека, где точно не смог бы попасть под влияние оной. Моя ошибка в отношении конкретно тебя была лишь результатом этого. — Слова звучат словно часть какой-то лекции, будто Орихара — профессор, надиктовывающий материал для аудитории. Его лицо не искажено ни неприязнью, ни дискомфортом, будто разглагольствует он о чем-то или ком-то, давно канувшем в Лету. — Выбранная мной в Икэбукуро тактика была неверной. Неудивительно, что люди и сам город отвергли меня. Здесь все по-другому, Шизу-чан. — Разве? — отзывается Хейваджима. — Да. — Тон его голоса бесцеремонен, словно он и не замечает неверия в интонациях Шизуо. Изая поворачивает голову, устремляя взгляд в окно, и опирается локтем на одну из поддержек кресла, подпирая рукой подбородок. — Я решил двигаться дальше. Икэбукуро остался позади. Было бы приятно проводить тебя по-дружески, когда ты надумаешь покинуть этот город, но если потребуешь того же от меня, я не собираюсь… — Прекрати, — обрывает его Хейваджима. Произнесенное слово звучит в горле низким рокотом, и Орихара тотчас замолкает на полуслове, как если бы речь Шизуо безвозвратно разорвала его голосовые связки. Он снова поворачивается к нему, останавливаясь взглядом на лице собеседника. Хейваджима не замечает нервного, рваного движения чужой головы, не видит, как рука Изаи обессиленно падает на подлокотник, а сам информатор резко бледнеет. Его собственные руки сжимаются в кулаки, напряжение, сковывающее тело, не позволяющее мыслить здраво, толкает вперед. Сделанный им шаг вмиг сокращает необъятное ранее расстояние, напрочь стирает ту пролегшую между ними трещину, словно ее и не существовало вовсе. — Прекрати лгать. С приближением Шизуо глаза Изаи распахиваются все сильнее, плечи вжимаются в спинку кресла с каждым поддающимся метром. Хейваджима улавливает цветные отблески во мраке его взора, багровые всполохи в темных омутах, что продолжают всплывать в его давних воспоминаниях. Пальцы Орихары цепляются за ручки коляски, линия его плеч звенит напряжением, когда Шизуо подходит едва ли не вплотную, но сам Хейваджима ничего не замечает, не может распознать что-то помимо фигуры информатора перед собой и непостижимости его слов, до сих пор эхом звучащих в ушах. — Ты ничем не отличаешься от прежнего себя, — рычит он, ощущая, как удовлетворение от этих слов разливается горячей патокой в груди, как вместе с ними просыпаются знакомые недовольство и гнев, ворочающиеся рядом с облегчением от оправдания собственных мыслей, словно смесь эта — самое настоящее топливо для бушующего внутри него пожара. — Каким образом это не похоже на то, что было в Икэбукуро? Прошло два года, а ты совершенно не изменился. — Изменился, — отвечает Изая, но в голосе его нет прежней уверенности и силы. Он не сводит глаз с Шизуо, все его тело опирается на спинку коляски, словно Орихара не в силах держаться прямо. Он хватается за опоры кресла, как за спасательные круги, с усилием и видимым напряжением удерживая осанку ровной. — Я изменился, я… — Неправда, — заявляет Хейваджима, и Изая затихает; острые, высокие грани его голоса сходят на нет, как рассеивается туман под столпами летнего солнца. Между ними теперь какая-то пара метров. Расстояние испаряется окончательно, как и способность Орихары говорить. Остается лишь крохотная дистанция, настолько незначительная, что Шизуо мог бы преодолеть ее за раз, а в воздухе давно бы просвистел нож информатора, будь они все еще в Икэбукуро. — Ты в инвалидном кресле и говоришь, что тебе жаль, но продолжаешь делать то, что делал всегда. — Хватит. Выходит не громче шепота, настолько тихого, что Хейваджима едва улавливает его, но в то же время достаточно звучного для того, чтобы заглушить утробный яростный рев в ушах мужчины. Не всматривайся Шизуо в обескровленное лицо напротив, навряд ли понял бы, что Изая и вовсе что-то произнес. Но этим определенно было не остановить его негодование и силу, которая не раз когда-то ровняла стены с землей, гнула металл, крошила цемент и ломала их кости. — Ты все также наблюдаешь за всеми и суешь нос в чужие дела, вмешиваясь в людские жизни, как и в Икэбукуро, — говорит он, делая шаг вперед, и ощущает, как сказанное звенит на языке искренностью. Каждое слово — как нанесенный удар, как совершенное оружие. Изая не вздрагивает, замирает, не двигаясь. Его глаза все еще прикованы к Хейваджиме, широко распахнутые и не мигающие; губы приоткрыты от силы, с которой он начинает дышать. — Хватит, — снова произносит Орихара, но в этот раз Шизуо его не слышит, не видит движения чужих губ. Он подается вперед, окончательно сокращая расстояние между ними в знакомой, глубоко укоренившейся даже за годы разлуки манере. Сейчас, сидя в кресле, Изая гораздо ниже его, но Хейваджима склоняется над информатором, пригвождая того тяжестью взгляда и чувствуя, как физическая близость пускает искры электричества в кровоток. — Ты не признаешь свои ошибки, — выплевывает Шизуо, смакуя откровение, словно кровь. — Ты прячешься от них. — Хватит, — с трудом выдавливает Орихара, как будто задыхается, словно тонет с обилием кислорода вокруг. Это совсем на него не похоже. В голосе звучит животная паника, сжимающая тисками его горло, и ее оказывается достаточно для того, чтобы усмирить играющий в венах Хейваджимы ураган слепой ярости. Он моргает, избавляясь от пелены жгучего неистовства, и наконец видит Изаю без тумана, застилавшего глаза. Орихара держится за подлокотники кресла, вжимаясь в опору позади себя, но в позе отсутствует привычная легкая сутулость и притворная расслабленность. Изая ежится, упираясь в спинку коляски так сильно, словно в приступе дикого отчаяния старается просочиться сквозь барьер в стремлении очутиться подальше отсюда. Его округленные глаза не покидают лица Шизуо, дыхание вырывается из груди икотой, что напоминает ему всхлипы и вздохи удушья в равной степени. Лицо Орихары бледное, как мел, и Хейваджиме мерещатся очертания костей под ставшей чуть ли не прозрачной от холодящей паники кожей. Шизуо вдруг понимает, что находится слишком близко, вторгается в чужое личное пространство. Позади кресла хватает места для отступления, но судя по тому, как бескровные пальцы сжимают ручки коляски, Изая мало что осознает в данный момент, не способный даже потянуться к панели управления. Плечи Хейваджимы опускаются, он чувствует, как из-за вины спирает дыхание, и весь жар, бегущий по телу, вмиг обращается леденящим душу ужасом. — Изая… — начинает он, рефлекторно протягивая руку в успокаивающем жесте, но Орихара резко отшатывается в сторону, избегая прикосновения и только чудом не вылетая из кресла. Шизуо замирает с зависшей на полпути к плечу информатора рукой и сердцем, грохочущим набатом в груди. Изая ничего не видит, крепко зажмуривается, склоняясь над одним из подлокотников, будто в ожидании удара. Хейваджима слышит, как тяжело ему даются вздохи, как тревога сбивает их ритм, обращая в отчаянные хрипы. Приглядевшись, он замечает, как тело его подрагивает от напряжения, словно Изая готовится к землетрясению, сейсмические волны которого в силах ощутить только он сам. — Прости, — выпаливает Шизуо, немного-слишком-поздно и отдергивает руку. Он путается в собственных ногах, отступая назад, но Орихара не открывает глаз, не замечает движения. Он застывает статуей, словно время окончательно остановило для него свой бег, если не считать задушенных вздохов, становящихся с каждой секундой все заполошнее, точно бы Изая пытается захлебнуться избытком воздуха вместо его отсутствия. Сердце Хейваджимы заходится в панике под ребрами, когда дрожь в теле напротив не слабеет, лишь усиливаясь, несмотря на стальную хватку на опорах коляски. Он делает очередной шаг назад и еще один, не останавливается до тех пор, пока плечи не соприкасаются со стеной и образовать между ними еще большее расстояние оказывается просто физически невозможным. — Прости, — снова произносит Шизуо, голосом слишком слабым, чтобы Орихара услышал. Он не двигается, никак не дает понять, что сказанное долетело до его ушей, но Хейваджима продолжает раз за разом выдыхать заветные слова, как мантру, словно в ее силах все исправить. — Прости, прости, прости. — И в этот момент извинение не кажется чем-то странным и неуместным, даже с Изаей перед ним. Шизуо Хейваджима извиняется не перед Изаей Орихарой, он просит прощения для себя, вымаливает понимания у Вселенной за ошибку, подобных которой не совершал со средней школы, с того дня, как разбил вдребезги доброту в глазах женщины, что пытался спасти. Шизуо не знает, как долго они остаются вот так, по разным углам комнаты. Сердце все никак не успокаивается в груди, подгоняемое адреналином, знакомым ему ощущением, как и гнущийся под пальцами металл, как громкий рев чужого имени, но сейчас возбуждение холодит все внутренности, подобно ночному воздуху, заменяя привычный жар пылающей ярости. Орихара отмирает первым. Он выпускает из легких долгий, отчаянный выдох, меняя положение сгорбленных плеч. Изая не поднимает головы, прикрывая лицо прядями волос, но хватка пальцев на подлокотниках слабеет, как и приступ гипервентиляции, и часть сумбурной паники отпускает сознание Хейваджимы, позволяя рвано, облегченно выдохнуть. — Изая-кун, — пытается он вновь, делая голос как можно мягче, но информатор дергается от звука, снова напрягая линию плеч, и Шизуо смыкает губы до того, как Орихара шипит: — Не надо. — Это не приказ, больше похоже на всхлип, а дальше — несколько секунд очередного оглушающего молчания. — Не говори. — Со все еще опущенной головой и побелевшими от натуги пальцами Изая старается успокоиться. — Оставайся там. Хейваджима повинуется, не произносит больше ни слова, не двигается. Он замирает на месте с прижатыми к стене лопатками, в то время как Орихара с трудом расслабляет одну руку и тянется ею к панели управления. Это невероятно медленный процесс, за которым больно наблюдать и еще хуже слышать сопровождающее его хриплое, неровное, словно после длительной пробежки, дыхание. Но Шизуо не предлагает помощь, а Изая на него и не смотрит, продолжая вглядываться в пол перед собой. Голову он поднимает только добравшись до выхода. Хейваджима следит за тем, как информатор тянется к ручке и, придерживая дверь, устремляется в холл. И лишь после ее хлопка Шизуо отпускает сдерживаемое до этого в теле напряжение, на подогнувшихся ногах опускаясь по стене вниз. Он склоняется над коленями, протягивая к голове руку. Движение выходит непроизвольным: тщетная попытка избавиться от оседающего на плечи чувства вины, закрыться от него, как от острого лезвия. Но, учитывая обстоятельства, Хейваджима скорее предпочел бы нож.