Ошибки, что мы совершили

Шизуо пытается дозвониться до Изаи час спустя. Убедить себя снова подняться на ноги ему удается далеко не сразу, после чего Хейваджима принимается вымерять шагами периметр отельного номера, не останавливаясь до тех пор, пока вновь не начинает чувствовать себя человеком. Вина давит на плечи и оседает тяжелым грузом на задворках сознания, но воскрешая в памяти случившееся, он не в силах понять, из-за чего именно испытывает раскаяние. Жар адреналина утих, но не отступил окончательно, обращаясь в животе холодящей, липкой тошнотой, и Шизуо никак не удается успокоиться, не с образовавшимся отвратительным узлом внутри, что замедляет каждое его движение. Странным оказывается так и не наступившее облегчение от выплеснутой жестокости, напряжение от ожидаемой схватки, судорогами сводящее мышцы. Но то едва ли не мелочь, по сравнению с воспоминанием о выражении лица Орихары в момент, когда он отпрянул от его прикосновения. Хейваджима продолжает проигрывать то, чему стал свидетелем, в голове вновь и вновь, не может избавиться от картины дикого ужаса в глазах напротив, не понимает, как не распознал его тотчас, как мог принять увиденное за настороженность, высокомерие или априори что-либо еще, когда на деле то было цепенящим душу страхом с самого первого сделанного им шага по направлению к собеседнику. Оглядываясь назад, Шизуо видит в каждом сказанном слове удар, и то, что казалось ему спором, в реальности было не более чем надругательством, нападением на того, кто, очевидно, был для него не ровней, ни вербально, ни физически. От одной мысли об этом Хейваджиме становится не по себе, не помогают отчаянные, неутихающие оправдания: Я не знал, Я не осознавал, Я не думал, потому что следовало бы, следовало бы закрыть рот, остановиться и действительно приглядеться вместо того, чтобы отдавать бразды правления и контроль над собой ослепляющему адреналину, вместо того, чтобы бросаться в атаку, что в прошлом было так свойственно Изае, но никак не ему самому. Он снова и снова вышагивает расстояние между четырьмя стенами, глубоко погруженный в спутанный клубок из собственных мыслей, даже не задумываясь о выходе наружу, где пространства будет побольше. Чувство вины отступать не желает, только лишь основательнее проникая в сознание, обосновываясь, как постоянный жилец, вдоль линии позвоночника. К тому моменту, как в воздухе номера рассеиваются металлические нотки чужого присутствия, Шизуо осознает всю бесплодность своих попыток обрести покой в одиночестве. Хейваджима решает сперва позвонить. Он мог бы послать сообщение, напечатать какое-никакое извинение в пустом окошке и отправить его Изае, но совершенно не представляет, с чего начать. Что ни сочини, все выходит нескладным, неловким и неискренним. Кроме того, Шизуо не покидает слабое чувство тревоги при мысли о том, что Орихара все еще задыхается где-то там, оно же требует убедиться в состоянии информатора, лично услышать пришедший в норму, ровный и спокойный ритм его дыхания. Но звонок оказывается перенаправлен на голосовую почту без единого намека на гудки, и Хейваджима сбрасывает вызов прежде, чем женский автоматический голос закончит зачитывать записанное заранее извещение. Неудавшаяся попытка лишь указывает на то, что телефон Изаи отключен, по крайней мере, тот, номер которого известен Шизуо, но Хейваджима не сдается и решает все же отправить сообщение. Его первоначальные колебания разом тонут в растущем разочаровании от неудачи, когда он посылает короткое Прости. Ты в порядке? прежде, чем успевает задуматься о подтексте выбранных им строк. На СМС так же не приходит ответа, и Шизуо следовало бы предвидеть подобное, но вместо этого он ощущает лишь досаду, чувствует, как запал решимости, что поднял его на ноги и побудил первым делом сделать звонок, смешивается с невыпущенным жаром адреналина, растекаясь вдоль линии плеч и позвоночника. В конце концов, спустя какое-то время Хейваджима покидает отель, намереваясь проветриться. Мобильный он кладет включенным в один из карманов, настроив громкость звонка так, чтобы обязательно услышать его в гомоне толпы. Бредя по улице, Шизуо оглядывается на незнакомцев, едва заприметив меховой манжет или блеск смоляных волос под лучами солнца. Он не ведает, как поступит, увидев Изаю — ему хочется верить, что позволит Орихаре пройти мимо, не окликая того, будет достаточно лишь убедиться в чужом вновь обретенном самообладании — но Хейваджима не доверяет самому себе. В итоге же все им выдуманное не имеет значения: Шизуо так и не встречает информатора, даже близко кого-то похожего, от чего бы сердце его в надежде сжалось под ребрами, и после пары часов шатания по городу он оставляет всякую веру, как и телефон в кармане, к которому не прикасается на протяжении всего пути до отельной комнаты. Вернувшись в номер, Хейваджима первым делом распахивает окно. Воздух снаружи теплый, потяжелевший от летней жары, а так необходимая сейчас свежесть появляется лишь при достаточном показателе влажности. Шизуо избавляется от жилета и галстука-бабочки; расстегнув рубашку, он оставляет ее на спинке стула, после чего прикуривает, прислонившись к окну. Дым от сигарет, что должны были успокоить его нервы, действительно помогает, хоть и не решает проблему с напряжением и самой причиной тому. Легкий сквозняк из окна холодит влажную от пота кожу рук, когда Хейваджима снова тянется за телефоном в карман. На дисплее не высвечиваются ни входящие сообщения, ни извещения о звонках или голосовой почте, но не сказать, что Шизуо на что-либо надеялся. Он открывает историю вызовов, отыскивая тот самый безымянный номер, который знаком ему и без включения в список контактов, и, бесцельно вперившись в стену стоящего напротив отеля, жмет Вызов. Хейваджима ждет очередное автоматическое оповещение от голосовой почты, а, возможно, и от самого оператора о том, что набираемый им номер отключен окончательно. Но в трубке звучит первый гудок, и Шизуо делает вдох, ощущая, как сводит плечи чем-то похожим на надежду. Раздается очередной гудок, — третий по счету — и уже начинает сжиматься все внутри в безнадежном смирении, когда слышится щелчок, обрывающий сигнал звонка, и вздох, искаженный электронными помехами: — Что тебе нужно, Шизу-чан? Хейваджима протяжно выдыхает в динамик, сердце в его груди пытается сделать кульбит и нырнуть вниз одновременно. — Изая-кун. — Да. — Голос Орихары звучит измученно, до того бесцветно, что из пресных интонаций едва ли можно вычленить оттенки эмоций, словно сейчас — середина ночи, но никак не ранний полдень, словно он был разбужен звонком против воли. — Что тебе нужно. Шизуо открывает рот, но тут же смыкает губы вновь. Слова обращаются бесполезным набором звуков, к какому ни потянись. Где-то среди них мелькает извинение, груз вины, требующий придать словесную форму фантомному давлению вдоль спины, но Хейваджима не представляет, как выразить искренность в чуждой для него оболочке. Он никогда не был в этом хорош, даже в Икэбукуро и не только с Изаей. Но принести извинения от чистого сердца именно сейчас, по телефону, со скользящим по коже легким бризом незнакомого города кажется чем-то до невозможности знаковым. И чувства самого Хейваджимы никак на это не влияют, при возможности лишь ухудшая ситуацию. Вероятно, произнести прости было бы не так сложно, не воспринимай он все настолько остро, не ощущай он сожаление, так невыносимо давящее на сердце, что любое извинение окажется скорее мольбой об отпущении грехов, нежели самоотверженным заявлением. — Ты в порядке? — вместо этого спрашивает Шизуо. Выходит банально и бессмысленно, но это лучшее, что он может предложить в данный момент, то, что будет сказано без запинки из-за испытываемого им стресса. Изая шумно вздыхает, и даже такой простой звук получается ненамеренно абсолютно безэмоциональным. — Нет. — Это не призыв к сочувствию — лишь констатация факта, оголенное откровение, что оседает между ними свинцом. — Что-то еще? — Ты добрался до дома? — Заданный им вопрос снова является не более чем подобием светской беседы. Хейваджима ощущает, как невидимая рука сжимает ему горло, а сердце громыхает в груди, призывая все исправить, изменить, стереть произошедшее несколькими часами ранее, даря ему возможность продумать свои действия. — С тобой все будет хорошо? — Я в своем отельном номере, — отчетливо и резко проговаривает Орихара, что можно счесть за своего рода агрессию. — Как-нибудь выживу. Шизуо ежится от выбора слов. То, что сошло бы за легкомысленное и несерьезное высказывание, будь оно произнесено беспечным тоном, в чужих устах звучит как истина. Словно самое позитивное, о чем Изая способен говорить в данный момент, это бесцветная серость его продолжающегося существования. — Изая-кун, я не хотел… — Хейваджима запинается, воскрешая в памяти ломающийся в отчаянии голос Орихары, его тяжелое, сбившееся дыхание. — …напугать тебя. Заканчивать предложение вот так — верх глупости. Сказанное не вмещает в себя и доли того адреналина, что бежал по венам несколькими часами ранее, преуменьшает всю глубину ситуации, и несоответствие это растекается на языке, забирается сквозной дырой в грудь. Шизуо ждет реакции Изаи: смеха, издевку в голосе, но на несколько мгновений повисает лишь молчание. Гробовая тишина на другом конце связи заставляет Хейваджиму усомниться в том, озвучил ли он свои мысли или же только подумал об этом. Сердце заходится в грудной клетке, чувство вины требует найти в себе силы вновь разомкнуть губы под аккомпанемент чужого безмолвия. Когда же он, наконец, открывает рот, ему видится это шагом в бездну, падением с обрыва без малейшего представления о том, что ждет его на дне. — Прости меня. Изая вздыхает протяжно и так горько, что у самого Хейваджимы сострадательно опускаются в мнимом изнурении плечи. — Просто уезжай, — произносит Орихара все тем же пресным тоном, в котором энергии, кажется, еще меньше, чем в электронном голосе почты. — Просто уезжай, Шизу-чан. Звучит щелчок, потрескивание отключаемого девайса, и Хейваджима вновь остается один на один с тишиной.