Ошибки, что мы совершили

Дыхание Изаи постепенно приходит в норму. Сам процесс ожидания кажется немыслимо тяготящим, но Шизуо и не рассчитывал на иное, невзирая на то, что задыхающийся человек перед ним — ему не незнакомец. Но тот факт, что это именно Орихара, невообразимо усложняет ситуацию: Хейваджима не ведает, что чувствовать по отношению к нему, большую часть времени, семимильными шагами переступая хрупкий порог зарождающейся дружбы. Ощущать рядом чужое присутствие намного хуже, нежели пытаться справиться со всем в одиночку: Шизуо явственно слышит каждый удар своего сердца, что разгоняет чувство вины по венам, и шепот неутихающих мыслей, наперебой твердящий: это твоих рук дело. Слой за слоем они зарастают коконом осознанной горести, от которой, кажется, избавиться он будет не в силах. Это будит его воспоминания о детстве, когда каждый взмах кулака был равен белому флагу, проигранной битве в бесконечной войне против самого себя. Он успел смириться с этим много лет назад под натиском десятков одержимых Сайкой, что соперничали за его внимание и возможность проявить собственную привязанность, но сейчас Хейваджима словно был отброшен в прошлое в сопровождении все того же кисло-горчащего отвращения к себе, что в настоящем находит воплощение в звуке задушенных вздохов и сутулости склоненных плеч, одним видом отторгающих даже мысль о прикосновении. Шизуо думает о том, стало бы лучше, будь он кем-то другим? Кем угодно, кем-то достаточно далеким от первопричин чужой травмы. Кем-то, кто мог бы протянуть руку без опасения лицезреть ужас в глазах напротив. Если бы только ему было подвластно весомо прикоснуться ею между лопатками, принося успокоение вместо того, чтобы заставлять Изаю самого искать дорогу к нему под неотрывным, привязывающим к реальности взглядом Хейваджимы. Но будь Шизуо кем-нибудь иным, ничего из ныне происходящего бы не случилось, не будь он собой, не отыскал бы Орихару в первую очередь, и, возможно, то было бы лучше для них обоих, но прямо сейчас Хейваджима — все, что есть у Изаи, и сама идея отвернуться и уйти, надеясь, что тот сам доберется до дома, кажется верхом абсурда. Поэтому он остается, отпугивает одним взором всех и каждого, кто мало-мальски изъявляет желание подойти и завязать разговор или же конфликт, и спустя значительный промежуток времени пальцы Орихары понемногу ослабляют хватку на подлокотниках кресла, плечи начинают опускаться в изнеможении вместо былой натянутости. Он все еще тяжело дышит, сотрясаясь с каждым вздохом, словно не может вспомнить алгоритм такого простого действия, но этого хватает для того, чтобы стереть крохотную часть тревожного сочувствия из груди Шизуо. Он облегченно выпускает воздух из легких в унимающийся ритм чужого дыхания. Хейваджима молчит. Он не знает, что предпринять: подождать, пока Изая успокоится, заговорить после того, как утихнет хаотичная очередность вдохов и выдохов, возможно, позволить ему уйти, не обернувшись, изъяви он желание — но, сбивчиво глотнув кислорода, Орихара заговаривает сам: — Ты еще здесь? — Голос его режет и хрипит, словно Изая заходился криком несколькими минутами ранее. Шизуо переминается у стены. — Я здесь. — Выходит мягче и ниже, чем он намеревался, но Орихара слышит: то заметно по линии его плеч, что незамедлительно напрягаются точно в мелькнувшем вспышкой воспоминании о владевшей им пару мгновений назад панике. Хейваджима размыкает губы, собираясь извиниться, хоть не до конца и понимает за что именно, но Изая сгибается вновь, наклоняется вперед в бессилии, тяжело выдыхая в колени, и Шизуо закрывает рот. — Ладно, — отвечает он, запоздало добавляя: — хорошо. — И слово это чудится погрязшим во все той же болезненной натянутости, что не позволяет ему стать правдой. — Мне нужно, чтобы ты отвел меня домой. Хейваджима не сходит с места у стены. — Ты уверен? — спрашивает он, цепляясь за первоначальную, непреднамеренную мягкость в тоне, раз уж с нее начал. — Я мог бы просто… — Да, — огрызается Орихара, и голос его ломается под внезапным наплывом эмоций. Он поворачивает голову, но глаза так и остаются Шизуо не видны, как и Изае его лицо. — Я уверен. — Повисает молчание, а затем Орихара судорожно выдыхает и, оторвав руку от опоры коляски, прикладывает ладонь ко лбу, словно он совершенно не в силах держать даже собственную голову. — Я не знаю, смогу ли добраться сам, — произносит информатор, закрывая рот запястьем и заглушая острую надрывность в интонациях, оставляя лишь измученность и пробирающую до костей разбитость, которые Хейваджиме испытывать не доводилось. — Будь я уверен, не обременял бы этим, Шизу-чан, но просить помощи у тебя кажется лучшей перспективой, нежели останавливать случайного прохожего. — Ты не обременяешь, — говорит он в черноту волос напротив. В груди все сжимается, и трудно сделать вдох, будто нечто тяжелое давит на горло изнутри. — Обременяю, — отвечает Изая, все еще не поднимая головы, не разгибаясь. — Неважно, — сказанное звучит до того тяжко, что, поглощая, тянет за собой все вокруг: от различимой дрожи в ритме его дыхания и угла мучительно замерших ног до чувства вины вдоль позвоночника Шизуо и, как бы сильно он не хотел признавать, душащих слез, что стали комом на языке. — Просто помоги мне вернуться. — Глубоко вздохнув, Орихара порывисто выдыхает. — Пожалуйста. Хейваджима больше ничего не говорит — вместо этого медленно ступает в пропасть между ними, давая Изае шанс услышать его шаги. Он замечает, как сводит чужие плечи, когда, взявшись за ручки кресла, толкает его вперед, слышит присвист резко втягиваемого воздуха. Но Орихара не просит его отойти, и спустя несколько мгновений Шизуо снова возвращает их на главную дорожку. Это долгий путь, учитывая неспешный, выверенный темп, с которым он ведет коляску, и зависшую над ними тишину, нарушаемую лишь шелестом колес и стуком его ботинок. Изая больше не заговаривает, и Хейваджима не совершает попыток извиниться либо успокоить. Он не доверяет собственному голосу, не хочет выдать им предательскую надсадность. Шизуо возложил достаточно бремени на чужие плечи для одного дня.