Ошибки, что мы совершили

Шизуо собирался оставить Изаю у двери номера. Он провел весь путь до чужого отеля, накапливая подобно свинцу вину в венах, ощущая, как она проникает в него, оседая на костях тяжестью, способной усмирить даже его непомерную силу. Хейваджима не знает, что сказать, будучи уверенным в том, что любая попытка извиниться окажется бесполезной, если уж долетит до ушей Орихары вообще, в чем он сомневается. Поэтому Шизуо позволяет молчанию говорить за себя, не спеша ведет кресло с намеренной осторожностью, отстраненно надеясь на то, что приложенные усилия уберегут его, по крайней мере, от дальнейших проступков до того, как он вернется в свой отель. Хейваджима оставит Изаю собирать себя вновь по кусочкам, а на следующий день они снова поднимут вопрос о том, приносит ли его присутствие здесь пользу или скорее вред. Шизуо втайне успел для себя все решить под аккомпанемент собственных шагов и измученного чужого дыхания, но то — его решение лишь на половину, если не меньше. Он считает, что ему пора возвращаться, но уезжать без ведома Орихары чудится таким же кощунством, как и навязывание своей компании. Шизуо пойман в сети этого города подобно тому, как Изая прикован к инвалидному креслу, оба сплетены вместе, запутаны в прошлом, настоящем и возможных перспективах будущего, и каждый выбор дается все труднее. Поэтому Хейваджима фокусируется на простых вещах: думает о ближайшем часе вместо недели, и, остановившись перед дверью чужого номера, ждет с нетерпением того момента, когда останется в одиночестве, отделенный от Орихары барьером из входной двери и дорогой до собственной пустой комнаты. На то, чтобы открыть дверь, у Изаи уходит несколько минут. Ему приходится извлечь ключ из кармана, что кажется достаточно простой задачей, но занимает у него больше времени, словно каждое движение вместо воздуха прорывается сквозь густой, липкий сироп. Шизуо отпускает ручки коляски, но остается поблизости. Если понадобится, он проведет Орихару через порог, но сам без вербального позволения пересечь границу не посмеет. Хейваджима маячит сбоку, скользя рассеянным взглядом по спутанной ветром копне темных волос и линии плеч под курткой. А затем Изая помещает ключ-карту в замок, и раздается щелчок. Шизуо делает вдох, морально готовясь к последующему, когда информатор толкает дверь, открывая им путь. Хейваджима намеревается взяться за ручки снова, ожидая словесного приглашения, но Орихара тянется к панели управления сам, прижимаясь к ней лишь слегка подрагивающими пальцами, и Шизуо отступает назад, опускает руки, ощущая, как в груди разливаются зачатки облегчения. — Увидимся позже, — роняет он, мысленно пересекая протяженность холла, и тело, повинуясь порыву, устремляется вслед. В его голосе — ни капли искренности, Хейваджима не задумывается о словах совершенно, не чувствует их веса на языке, не видит Изаю, поэтому, когда тот делает стремительный рывок вбок, Шизуо не успевает осмыслить происходящее прежде, чем запястье его сжимают в крепкой хватке. Он невольно вздрагивает, инстинктивно вырывая руку с большей силой, нежели намеревался, но давление не уходит, и своей рефлекторной реакцией ему лишь удается вытянуть Орихару едва ли не наполовину из коляски. — Нет, — хрипит Изая, и голос его полон в равной степени как отчаяния, так и отголосков ранее испытанной паники. Он не смотрит Хейваджиме в лицо — вместо этого останавливает взгляд на его рукаве. Рот Орихары сжат в тонкую напряженную линию, чего Шизуо еще видеть не доводилось, и хватка впивающихся в его руку пальцев до того болезненно крепкая, что, кажется, оставит на коже следы. Хейваджима замирает. Дверь, описывая дугу, со скрипом закрывается вновь, но Изая не оборачивается, не двигается, перегнувшийся через подлокотник кресла, сжимает до посинения чужое запястье. Он не поднимает головы, держит губы все так же судорожно сомкнутыми. Шизуо совершенно не видно его глаз, как и всего остального, кроме жесткого угла напряженной челюсти. — Ладно, — в итоге произносит Хейваджима, потому что, рвани он сильнее, вытянет Орихару из кресла окончательно, ведь тот, кажется, не собирается уточнять, что конкретно имел в виду своим неожиданным выпадом. — Я останусь. Изая выпускает воздух из легких до того резко, что то слабо походит на облегчение, словно Хейваджима дал ему позволение на дальнейшее существование, отсрочил смертный приговор. Его захват слабеет, но, отталкиваясь от опоры кресла и вновь выпрямляясь, Орихара его руки так и не отпускает, даже когда маневром тянет Шизуо за собой ближе к коляске. Он оглядывается лишь ради того, чтобы снова вставить ключ-карту в замок, и в этот раз двигается вперед, как только щелкает механизм, дергает ручку, незамедлительно направляя кресло через порог. Хейваджима, ведомый, идет следом. И только лишь тогда, когда дверь за ними закрывается с хлопком, Изая наконец отпускает чужое запястье. Его рука безвольно свешивается с подлокотника, точно владелец ее утратил последние силы. Хейваджима остается стоять рядом, ощущая, как позвоночник окутывает неловкостью, что разливается волнами по коже. Он боится сделать шаг вперед, боится отступить. Повисает пауза, молчание, что накаляется с каждой секундой от обилия незаданных вопросов и ответов, в желании услышать которые Шизуо не уверен. А затем, не поднимая головы, не встречаясь с ним взглядом, Орихара произносит: — Лишь на пару минут, — и голос его звучит измученно, блекло и совершенно обессиленно. Не будь Хейваджима свидетелем того, как стремительно он двигался мгновениями ранее, не поверил бы в то, что это был один и тот же человек. — А потом можешь идти. Шизуо тяжело сглатывает, пытаясь придать мыслям связность, что покинула его во время краткой вспышки гнева. — Ты уверен, что хочешь моего присутствия? Выходит с большим скептицизмом, нежели он намеревался: напряжение, сковавшее горло, добавляет словам осуждающий оттенок, словно Хейваджима сомневается в способностях Изаи понять самого себя. Но Орихара его не слышит, или, скорее, не считает необходимым отвечать. Роняя лишь «Это лучше, чем быть одному», он продвигается вглубь комнаты. Это лучшее, на что Шизуо мог рассчитывать. Он опускает взор, фокусируя свое рассеянное внимание на такой простой задаче, как избавление от обуви, и, возможно, Хейваджима намеренно тянет резину, либо же дело в стремительности движений Орихары, что не желает лишних глаз, но, разогнувшись, Шизуо наблюдает пустое кресло рядом с диваном и самого Изаю на нем. Его голова откинута назад, покоится на подушках, словно в их силах удержать ее вес вместо него. Он не смотрит на Хейваджиму, держит глаза закрытыми, и резкие линии его лица разглаживаются, не оставляя ничего, кроме всепоглощающей усталости. Орихара все еще дышит с некоторым затруднением: каждый вдох ощутимо проходит дрожью вдоль угла плеч. Шизуо неловко мнется у двери, разглядывая картину перед собой без задней мысли, кроме, разве что, осознания того, как непривычно нормально выглядит Изая в данный момент: без своей обыденной смешливости, ужаса или расчетливости в чертах лица. И снова Хейваджиму посещает то диковинное чувство, когда следишь за кем-то, не будучи замеченным самому, что несет в себе все ту же неуютную неловкость. Но Орихара сам позволил видеть себя таким, попросил его остаться, зная, на что идет, и жест этот достоин страницы в романе, скрывая то многое, от чего разум Шизуо отмахивается, не желая копать глубже. Он прочищает горло, как можно осторожнее пытаясь напомнить Изае о своем присутствии. — Могу я… — Садись, — произносит Орихара, не открывая глаз, совершенно не двигаясь. — Обещаю, это не какая-нибудь затейливая уловка ради усыпления твоей бдительности. — В его голосе нет и тени задора, там едва ли можно отыскать даже горечь. В нем различима лишь измученность, словно Изая бежал несколько дней без продыху, точно разговор этот отнимает у него последние оставшиеся силы, прежде чем он забудется мертвым сном. — Это слишком даже для меня. Шизуо хочет бросить в ответ возражение, превратить беседу в почти дружеское пререкание, которому они научились за прошедшие дни. Но затем его взгляд спотыкается о ресницы Орихары, тяжело осевшие на щеках, линию губ в подступающей гримасе и опустившиеся плечи, будто их владельцу не хватает сил распрямиться, и Хейваджима закрывает рот, мягко ступая вперед. Изая выглядит до странности обыденно на диване. Его кресло все еще неподалеку в пределах досягаемости и поля зрения самого Шизуо, но, наблюдая за ним сейчас, легко представить Орихару прежним, будто они вновь в старшей школе, и диван принадлежит Шинре, а не является безобидным предметом мебели в чужом отельном номере в незнакомом городе. Ностальгия по их прошлому всегда была ему чужда, прежде Хейваджима представлял лишь иное развитие событий между ними и никогда не пытался посмотреть на все, что связывало его с Изаей, под другим углом. Но в один миг до него доходит, резко и неизбежно, словно впитывающиеся в рубашку брызги крови и тьму во взоре Орихары по другую стену принадлежащей Шинре гостинной окрасили в золото, пока внимание самого Шизуо блуждало где-то. По сравнению с жестокостью последней схватки и эмоциональным грузом нынешних встреч беззаботные стычки школьных дней теперь кажутся едва ли не забавой, игрой. Хейваджима думает о том, как бы он был счастлив вернуть те времена, как улыбался бы с облегчением вместо предвкушения насилия, появись у него шанс. Но он не в силах пустить время вспять, как и переделать сотни вещей, исходом которых не доволен, не может забыть собственное видение Изаи, не в его власти изменить происходящее сейчас. Его участь — вновь и вновь воскрешая события прошлого, жить в настоящем, позволяя времени и их поступкам подталкивать обоих к пока еще неясному будущему. Орихара делает глубокий вдох, вырывая Шизуо из тумана мыслей и снова прибивая тяжестью реальности к земле. Он поднимает руку, двигаясь по-прежнему до боли медленно, выдавая крайнюю степень изможденности, и кладет локоть на спинку дивана, утыкаясь лицом в угол запястья. — Я так устал. — Это не жалоба и уж тем более не начало разговора — лишь факт, произнесенный до того мягко и тихо, словно Изая и не надеялся на то, что окажется услышанным. Хейваджима подозревает: он сказал бы это, даже будь здесь совершенно один, слова были бы обронены в холодную, равнодушную пустоту комнаты, что сейчас заполнял звук приглушенного дыхания Шизуо. От этой мысли что-то болезненно сжимается внутри, он представляет, как Орихара, прислонившись к опоре за спиной, прилагает уйму усилий для того, чтобы лишь поднять руку, в одиночестве, без свидетелей, без возможности позвать на помощь. Хейваджима неожиданно задумывается: как ему вообще удалось добраться до отеля после сцены в номере Шизуо, когда тот выплеснул всю накопившуюся ярость в слова, полагая, что бьется в стену из стали, которая на деле оказалась не более чем бумажным фортом. Должно быть, вести коляску, даже снабженную механизированной панелью управления, стало для него самым настоящим испытанием, а впереди ждала эта комната, пустая и безмолвная, как и та, в которой просыпался от, к счастью, редких кошмаров Хейваджима. Он словно наяву видит надрывные попытки Изаи справиться с необходимой повседневной рутиной, невзирая на степень изнуренности, а рядом — никого, и это лучше, чем быть одному раздается эхом в голове, собираясь комом в горле. Внезапно Шизуо теряет способность дышать из-за слез, что напряжением заливают проемы между ребрами. — Изая-кун, — произносит он осторожно, выверяя каждый слог до неузнаваемости, и его привычный низкий тембр наполняется несвойственной голосу мягкостью. — Могу я дотронуться до тебя? Следует пауза. Подняв взгляд, Хейваджима не сталкивается с встречным взором: Орихара на него не смотрит, держит руку на лице, скрывая в тени пальцев большую его часть. Но затем он делает глубокий вдох, словно готовясь к чему бы то ни было, и отвечает: — Это не самая лучшая идея, тебе так не кажется, Шизу-чан? — Изая слегка поворачивает голову, глядя в его сторону. Рука его все еще закрывает лицо от света, бросая тень на глаза, но Шизуо видны очертания темных ресниц и чернота радужки под ними, что мерещится таковой из-за отсутствия освещения. Хейваджима не находит в себе и капли раздражения в ответ на слабую попытку Орихары поддразнить его. — Лишь твое плечо, — говорит он, не отводя глаз от мрака чужого взора, что, казалось, прикипел к его собственному лицу. — Если это поможет. Изая наблюдает за ним несколько мгновений. Его губы — мягкая линия на непроницаемой маске, и Шизуо не в силах прочесть мысли под ней. Возможно, в данный момент он ни о чем не думает вовсе. Белым флагом чудится последовавший трепет ресниц, взгляд Орихары, упав на его руку, скользит к окну номера. Он склоняет голову, и Хейваджима расценивает то как знак согласия. Он двигается невообразимо медленно. Между ними всего пара шагов, но Шизуо преодолевает их с болезненной осторожностью, не сводя глаз с чужого лица, будучи готовым уловить любой признак напряженности. Но Изая за ним не следит, не проявляет интереса к его передвижениям, и, когда пальцы Хейваджимы касаются его плеча, он не сжимается как ранее днем — остается сидеть смирно, обессиленно привалившись к спинке. В какой-то момент Орихара вновь порывисто моргает и слегка клонится вбок, самую малость, прижимаясь к ладони Шизуо. Он не поднимает глаз, избегает зрительного контакта, но давление с его стороны неоспоримо, как и молчаливое разрешение, заключенное в самом жесте. Хейваджима позволяет руке скользнуть дальше, прочерчивая пальцами линию его плеч, и Изая опускает голову, давая ему возможность наощупь проследить прилегающий к шейным позвонкам вырез джемпера, опустить весь вес руки на его плечи. Шизуо тянется через пропасть между ними, ощущая, как сердце в груди срывается на бег. Орихара же, оттолкнувшись от подлокотника дивана, заваливается в сторону, сокращая расстояние между ними окончательно. Его локоть прижимается к боку Хейваджимы под определенно неудобным углом, но Изая лишь кладет голову ему на плечо, подныривая под руку. Шизуо не знает, что предпринять, поэтому делает очевидное — то, что сделал бы, будь рядом кто угодно кроме Орихары, будь это любое другое существо, нуждающееся в утешении, — надежно оплетает разлет его плеч в ответ. Изая не двигается, не поднимает взгляда, не пытается разогнуть локоть, принимая более удобное положение, не размыкает губ. Он замирает как есть, неловко прижатый к Хейваджиме, словно в страхе потревожить странное умиротворение, закравшееся между нестройным ритмом сердца в груди Шизуо и его собственным измученным, порывистым дыханием в ткань чужой рубашки. Пульс Хейваджимы заходится в горле, колотясь до того сильно, точно его обладатель оказался в пылу схватки, но прикосновение его остается трепетным, хватка — аккуратной, будто весь адреналин в венах ярко поджигает его изнутри вместо того, чтобы, вспыхнув, погаснуть в порыве жгучего гнева. Шизуо не может вспомнить, когда в последний раз настолько глубоко осознавал настоящее.