Ошибки, что мы совершили

Шизуо все еще бодрствует, когда раздается звонок телефона. Ему давно следовало быть в постели. Время перевалило за полночь, и количество цифр на часах сменилось на три вместо четырех, знаменующих завершение предыдущего дня. Но Хейваджима не может сомкнуть глаз, не в силах сидеть смирно на диване, внимая телевидению: сосредоточиться на вымышленной истории кажется задачей неосуществимой. Все это время он простоял у окна номера, рассеянно наблюдая за передвижениями прохожих на улице. Спустя час или два по возвращении в отель Шизуо получил сообщение от Селти со свежими новостями из Икэбукуро. Переписка с даллахан заняла его на добрые полчаса, пока собеседница не спросила Как ты?, заставив Хейваджиму зависнуть едва ли не на пять минут, прежде чем тот мог бы подумать об ответе. Банальное хорошо стало бы наглым враньем в худшем случае, в лучшем — абсурдным преуменьшением, но что-то более содержательное грозило вылиться в целую историю, в готовности поведать о которой Шизуо не был уверен. Он до сих пор не мог избавиться от ощущения острых углов чужого тела, прижатого к его собственному, словно локоть Изаи, впечатанный в его бок, давлением пробрался под кожу многим глубже, нежели порезы от бесчисленных ножей. Хейваджима не возьмет в толк, что испытывает — ужас или же волнение — после событий прошедшего полудня. В конце концов, решив прибегнуть к искренности и не сочинять вежливую ложь, он отвечает я не знаю. Не колеблясь, Селти присылает Хочешь поговорить об этом?, наполненное той деликатной участливостью, что является неотъемлемой частью даллахан в той же степени, что и нечеловеческая сила для него самого. На краткий миг это вызывает улыбку, и Шизуо нет необходимости думать лишний раз прежде чем написать правдивое не сейчас. возможно, позже, вкладывая в последнюю фразу греющую толику надежды. Он поворачивается к окну, наблюдает за тем, как солнце растекается по небу золотом и багрянцем, медленно утопая в тени сумерек. К тому моменту, как темнота окончательно опускается на землю, его глаза успевают привыкнуть к мраку. Хейваджима не спешит включать освещение в номере — остается на месте, завороженно следя за передвижениями незнакомцев вдоль тротуаров. И когда звонит телефон, Шизуо тянется за ним, не глядя на дисплей. — Привет, — произносит он. — Привет, — доносится в ответ от Орихары. — Я тебя разбудил? — Нет. — Хейваджима чувствует безграничное спокойствие, точно испытанный ранее днем стресс опустошил его окончательно, делая подобным чистому, незамутненному стеклу, превратил в сосуд, ожидающий, когда его заполнят первой случайной эмоцией. — Я не спал. — О. — Голос Изаи не кажется удивленным, невзирая на поздний час. Он звучит совершенно пресно, будто из его владельца были выкачены все до единого осколки чувств, оставляя лишь оболочку. Шизуо моргает в темноту за окном, стараясь попасть в ритм повседневной беседы, что перемежают ямы колебаний между ними. — А ты? — А я спал. — Ответ приходит незамедлительно, подобно тому, как захлопывается дверь. Вес сказанных слов несет в себе завершенность ружейного выстрела, и Хейваджиме нет нужды спрашивать, заставляя Орихару подтверждать зависшую, неозвученную тягость дурного сна вслух. — Хочешь поговорить? — вместо этого произносит он, опуская часть разговора с наводящими вопросами и переходя к следующему шагу в едва ли уже не привычном танце-беседе между ними. Дыхание Изаи шумно отдается в динамике. — Можешь прийти ко мне? Шизуо вглядывается во мрак снаружи, и в выражение его лица на миг закрадывается изумление, но вслух он лишь роняет «Конечно»; твердое и уверенное, оно маскирует малейшие следы удивления, вызванные неожиданной просьбой. — Ладно, — говорит Орихара. — Тогда скоро увидимся. — Повисает тишина, странно пропитанная ожиданием, а затем в динамике раздается быстрое «Спасибо», и Изая кладет трубку, завершая звонок. Прогулка до чужого отеля, вопреки ожиданиям Хейваджимы, выдается недолгой. Машин на улицах почти нет, как и прохожих, а те редкие, что попадаются навстречу, держат голову опущенной, сосредоточенно глядя под ноги, мысленно концентрируясь на чем бы то ни было, что вынудило их покинуть свои дома в час ночи. Этот город меньше Икэбукуро, тот даже в поздний час был заполнен людьми: компаниями друзей, влюбленными парами, прогуливающимися, держась за руки, или просто прохожими, в одиночку бродящими среди теплых огней ночного города. Здесь же Шизуо видит лишь трех незнакомцев за несколько кварталов, и сами улицы кажутся темнее, освещенные только уличными фонарями, что рассыпаны в относительном отдалении друг от друга, источая тусклый, несравнимый с пестрыми вывесками Икэбукуро свет. Яркое освещение в холле отеля неприятно режет приспособившиеся к мраку глаза, и Хейваджима морщится, ступая через порог. Ноющая боль в затылке слабеет лишь к тому моменту, как он добирается до номера Изаи. Шизуо мягко стучит в дверь, помня как о собственной гудящей голове, так и позднем часе, и чужое «Входи» выходит таким же приглушенным и едва слышным по другую сторону. Хейваджима берется за ручку, и дверь поддается под его напором. Он проходит в комнату, не нуждаясь в дальнейшем приглашении. В отличие от главного холла в номере царит полумрак. Все источники света отключены, не считая одного: одинокой лампы на столе в противоположном углу помещения, которой только и хватает на то, чтобы погрузить комнату в слабую дымку освещения. Орихара вновь расположился на диване, но Шизуо замечает скомканные в попытках заснуть простыни на кровати, что обычно безлико и аккуратно убраны в дневное время. Изая сидит, сильно склонившись в сторону. Его голова покоится на одной из рук, ноги — на подушках рядом. Он почти не двигается с места, когда Хейваджима проходит внутрь — лишь окидывает его взором поверх плеча и снова отворачивается к окну еще до того, как произносит «Замкни дверь» тем же, что и по телефону, обессиленным тоном. Шизуо щелкает замком. Удивительной кажется сама разница: слышать звук скользнувшего в проем засова именно позади себя, словно за ним из ниоткуда выросла стена, нечто, что отделяет общественное от личного, оставляя его наедине с Орихарой, о чем еще неделю назад он и подумать не мог. А теперь то кажется… понятным, если не вообще чем-то нормальным, но даже сама идея о том, что происходящее может стать обыденным явлением, не видится такой уж невозможной, как то было когда-то. Хейваджима наблюдает за тем, как меняются вокруг него очертания повседневности как и ранее по полудню, как и с того первого взгляда на Изаю в снующей толпе, словно вся его жизнь обратилась ртутью, что, как бы он ни старался задержать в хватке, ускользала прочь сквозь пальцы. Сам факт того, что все, принимаемое им за абсолют, оказалось еще более податливым и нестойким, чем он мог полагать, сбивает с толку. В былые времена Шизуо подрывал устоявшиеся основы самостоятельно, без присутствия Орихары, в одиночку формируя собственные убеждения, подобно тому, как расшатывают молочный зуб, дальнейшее выпадение которого не должно стать для владельца неожиданностью. — Проходи, — повторяет первоначальное приглашение Изая, не отрывая головы от дивана. Хейваджима моргает, возвращаясь в реальность вместе со звуком чужого голоса. Он стягивает ботинки, аккуратно ставя их у двери, и проходит вглубь номера. Шизуо не уверен, куда ему сесть — на диване места нет, а других вариантов он не видит — но Орихара выпрямляется с его приближением и тянется, обхватывая рукой колени. Он опускает ноги на пол, освобождая пространство. Но даже в полумраке от Хейваджимы не укрывается гримаса боли, мелькнувшая на его лице, вместе с присвистом втягиваемого сквозь зубы воздуха, но дело сделано прежде, чем Шизуо успевает предложить иной выход. Изая поднимает на него взгляд, и в более красноречивом разрешении нуждаться не приходится. Он тянется навстречу, как только Хейваджима садится. И в этот раз в его движениях не заметить ни колебания, ни опасливой неловкости, что не позволяла ему расслабиться ранее днем. Орихара просто заваливается вбок, опускаясь всем весом на подставленное плечо, едва Шизуо успевает занять предложенное место. Хейваджима слегка поворачивается, освобождая зажатую между ними руку, но Изая не отстраняется, не вздрагивает, даже когда Шизуо осторожно обхватывает его за плечи. Он лишь сильнее вжимается в созданную Хейваджимой опору, и все его тело обмякает в изнеможении, оказывая ощутимое давление на чужую грудную клетку. Изая худощавее, нежели он представлял, не то чтобы Шизуо когда-нибудь об этом задумывался, но определенно не ожидал того, как подобно лезвию бритвы в него вопьются чужие лопатки, и рукояткой ножа под ребра воткнется острый локоть. Хейваджима кривится от болезненных ощущений, ерзает, пытаясь сменить положение, и Орихара следует его примеру: поворачивается, высвобождая прищемленную между ними руку. Движение это сильнее вдавливает его голову в плечо Шизуо, прижимая самого Изаю к его груди, но маневр сглаживает впивающиеся в тело углы, позволяя Орихаре поднырнуть ему под руку. Пульс Хейваджимы сходит с ума. Кажется, будто он пробежал милю, будто его сердце решило по ударам превзойти количество взмахов крыльев колибри в секунду. Изая, должно быть, все чувствует, учитывая, как близко они прижаты друг к другу, но продолжает молчать, совершенно не двигаясь. До дикости странно держать Орихару настолько близко к себе, еще более невероятным кажется чужая добровольная уязвимость рядом с ним. Шизуо привык к тому, что люди отшатываются от него в страхе, привык наблюдать ужас во взорах, обращенных в его сторону. Он начал свыкаться с той же безотчетной паникой там, где раньше ей не было места — в глазах Изаи. Хейваджима принялся учить себя двигаться неспешно и осторожно, не позволяя той самой панике вылиться в неконтролируемый приступ. Но совсем другое дело — ощущать тепло и вес его тела вместе с хрупким доверием. Шизуо чувствует бегущий по венам адреналин, силу, что, хлынув к руке, задерживается в кончиках пальцев, но он остается сидеть, не шелохнувшись, не напрягается — сохраняет хватку настолько мягкой, насколько это в его власти. Орихара поворачивает голову, ощутимо утыкаясь лбом в его плечо, и Хейваджима чувствует жар дыхания, что, просачиваясь сквозь ткань рубашки, оседает на его коже. Он моргает, вглядываясь во мрак перед собой, и Изая, горячо выдыхая, поднимает руку, оплетая его талию. Шизуо замирает. Все тело покалывает, словно от разрядов электричества, но Орихара продолжает прижиматься к нему, и Хейваджима не желает случайно оставить на его коже следы от пальцев, поэтому не двигается, дышит порывисто, и спустя, казалось бы, бесконечность Изая, сделав глубокий вдох, расслабляется окончательно, словно распускает последний затянутый на позвоночнике узел. На то, чтобы избавиться от напряженности, у Шизуо уходит значительно больше времени — Изая весит немного, но дышать с весом другого, прислонившегося к тебе тела непросто — тем не менее, он приспосабливается. Проделав долгий путь до нынешнего момента, никто из них, кажется, не имеет ни малейшего намерения отстраняться.