Ошибки, что мы совершили

Шизуо возвращается в собственный номер лишь к тому моменту, как солнце начинает заниматься над испещренной верхушками домов линией горизонта. Он провел несколько часов на диване в комнате Изаи с жаром его прижатого сбоку тела, ощущая, как постепенно немеет рука. Было неудобно, даже тогда, когда, одолев приток адреналина, его сморила усталость, предлагая сон взамен. Все это время Орихара сидел смирно и, кажется, никакое движение его бы не потревожило, но Хейваджима не пожелал проверять: чувствовал хрупкую шаткость происходящего, словно они оба балансировали на краю обрыва, рискуя сорваться в любой миг в неизвестность. Поэтому Шизуо замер как есть, не спал, едва дышал, вглядываясь в темную стену напротив, будто в силах усмотреть, что же ждет по ту самую сторону, а там — ничего, кроме глухого мрака холодных отельных стен. В какой-то момент, не отстраняясь от его плеча, ничем не выдавая своего пробуждения, Изая изрекает: «Можешь возвращаться». Хейваджима думал: тот спит, надеялся на это, и если так и было, то Орихаре удалось погрузиться в беспамятство и вынырнуть оттуда на удивление бесшумно. Шизуо лишь понимающе, на грани с собственным согласием, хмыкнул в ответ, и Изая заерзал, отпуская его талию, выпрямился, позволяя ему снять со своих плеч затекшую руку. Хейваджиме казалось, что его ноги задеревенели от бездействия и грозили заскрипеть, стоило только встать, но Орихара никак не прокомментировал медлительность, с которой он принялся подниматься, — склонился к подлокотнику дивана, останавливаясь взором на стене, от которой наконец отвернулся сам Шизуо. Когда он уходил, Изая не шелохнулся, продолжал сидеть, невидяще уставившись перед собой, и Хейваджима решил не разбивать повисшую тишину, не смог бы, даже будь желание — прошел к двери и, с выверенностью обувшись, покинул номер. Он подождал, пока дверь за ним вновь защелкнется на замок, и только лишь после этого направился на выход из отеля. Ему о многом предстоит подумать, было необходимо еще с того самого момента, как, приехав в этот город, услышал знакомый смех в гомоне толпы, как лицезрел бледнеющее через протяженность отельной комнаты лицо. И с каждым днем крохотных деталей становится все больше, подобно лавине, чьего схода не избежать, стоит его только допустить. Орихара паникует, Орихара улыбается, Орихара извиняется, Орихара выполняет все те регулярные действия, что так присущи обычному человеку, которого Шизуо никогда в нем не видел. Орихара, смеющийся так, словно у них появились общие шутки, его голос на другом конце провода поздно ночью, жар его тела, льнущего так, будто Хейваджима не монстр, коим тот его всегда называл, нечто большее, нежели чудовище, отразившееся в ошеломленном взгляде напротив в их первую здесь встречу. Все это за пределами его понимания, едва постижимо, и Шизуо ощущает снедающую нутро усталость, он вымотан нехваткой сна и избытком неутихающих мыслей, поэтому не пытается их понять, распутать клубящиеся нити взаимодействий и разговоров, что за последние дни незаметно вплелись в его собственную жизнь. Хейваджима бредет по улице, позволяя свежим воспоминаниям всплывать в сознании под ритм шагов и неспешно ползущие по верхушкам домов солнечные лучи, что, оседая на его плечах, разгоняют тени вокруг. Он ступает через порог, погружаясь в охлажденный воздух отельного лобби, и усталость наносит ему удар, подкашивая, подобно столкновению со стеной. Шизуо вызывает лифт вместо того, чтобы по обыкновению воспользоваться лестницей, а, дождавшись, приваливается к стенке кабины на тот краткий промежуток в пару этажей. Он едва ли не вываливается в холл, ощущая, как свинцом наливаются ноги, точно в венах его растекается не изнуренность, а настоящий алкоголь. Хейваджима отпирает дверь, попутно широко, до заложенности в ушах зевая. Скинув ботинки у входа и избавившись от жилета с рубашкой, он падает на кровать, не заботясь о пропускающих солнечный свет открытых шторах. Шизуо просыпается несколько часов спустя, когда жар, струящийся из окна, терпеть становится невозможно. Все еще в полусонном состоянии он бредет в душ и через пятнадцать минут приобретает зыбкую ясность ума, несмотря на скользящую в каждом движении явную утомленность, выветрить которую поможет лишь долгая ночь сна. Хейваджима подумывает о том, чем бы перекусить, в итоге выпивает стакан воды и, задержавшись у окна, бездумно устремляет взгляд в небо. Именно там его и застает звонок мобильного. Шизуо поднимает трубку, не глядя. — Алло? — Шизу-чан. — В голосе Изаи не отыскать вкрадчивости, прозвище из его уст звучит скорее как обычное утверждение, нежели приветствие. — Я направляюсь к тебе. Хейваджима моргает, не сводя взора с раскинувшегося перед ним города. — Я собирался перехватить чего-нибудь на ланч. — Я несу с собой еду. Ставь воду на чай. Буду у тебя через минуту. У Шизуо нет желания спорить. — Ладно. Он лишь успевает сделать, что велено, когда раздается стук. Орихара не шутил о времени своего прибытия. Как только Хейваджима распахивает дверь, Изая ведет кресло через порог, даже не удостаивая его взгляда, и Шизуо приходится отступить в сторону, освобождая путь. С подлокотника коляски свисает пакет с пластиковыми коробками внутри, над которыми клубится пар и заставляющий скручиваться все в животе от голода аромат. Пока Хейваджима закрывает за ним дверь, Орихара продолжает продвигаться вглубь его временного пристанища до того уверенно, словно обитает здесь сам. Потянувшись к пакету, он сгружает его на низкий отельный столик и с не до конца удавшейся попыткой на непринужденный тон произносит: — Не против, если я сяду на диван, Шизу-чан? — Изая держит голову опущенной, скрывая за волосами бóльшую часть лица. — Мне будет проще дотянуться до стола. На то, чтобы понять суть вопроса, у Хейваджимы уходит пара мгновений. — О. Конечно. — Орихара поднимает на него взгляд до странности темных глаз, не позволяющих прочесть мысли за ними, и Шизуо отводит взор прочь, спустя миг возвращаясь к греющейся воде. — Делай что считаешь нужным. — Спасибо, — тянет Изая, и в тон его закрадываются легкие нотки сарказма, но тотчас до Хейваджимы доносится то, как он принимается ерзать в кресле, очевидно решив воспользоваться его позволением. Шизуо сосредотачивается на закипающей воде, минуту-две бездумно наблюдая за медленно всплывающими к поверхности пузырьками. Молчание вновь разрывает Орихара; сдерживая смех, он произносит: — Ты ведь знаешь, что тебе необязательно отводить взгляд, Шизу-чан? Подняв голову, Хейваджима застает Изаю сидящим на диване, повернутым в его сторону, с рукой на спинке и отголоском ухмылки на губах. — Уверяю тебя, это не такое уж и неприличное зрелище. — О, — Шизуо ощущает, как кровь приливает к скулам от ироничного кокона из слов, в который Орихара заключает испытываемое им чувство неловкости. — Я не думал. Я не думаю, что… Я просто… — Я не так сильно зациклен на этом, в отличие от тебя, — заговаривает вновь Изая, буравя его лицо взором темных глаз. — У меня было целых два года на то, чтобы свыкнуться с инвалидным креслом. Ситуация для меня не нова. — Разве ты не… — начинает Хейваджима, но отвлекается на оповестившую о собственной готовности пронзительным электронным сигналом воду. Он принимается заваривать чай в одинаковых отельных кружках, а, закончив, берет по чашке в каждую руку, направляясь к столу. К тому моменту Орихара успевает распаковать принесенную еду и, склонившись над порцией, тянется ее попробовать. Его движения изящны и грациозны, они полны той острой выверенности, которую Шизуо помнит со времен их погонь в Икэбукуро. Непривычно видеть ее вне стремительных выпадов с ножом и метких уклонов от его собственных кулаков, наблюдать в таком повседневном действии, как орудование палочками для еды. Изая ничего не говорит, когда он ставит одну из кружек у его локтя, лишь подталкивает нераспечатанный контейнер в сторону Хейваджимы, и тот действительно больше заинтересован в ланче, нежели в словах благодарности. На несколько минут повисает молчание, умиротворенная тишина, что оказывается результатом обоюдного чувства голода и усталости от прошедшей ночи, но безмолвие это пускает горячую дрожь вдоль позвоночника Шизуо, жар которой несравним со скользящими по его коже утренними лучами солнца, превосходит облегчение от долгожданного для измученного разума сна. Происходящее все еще невероятно шатко, словно готовый лопнуть в любой миг мыльный пузырь, но оно же находится за гранью представлений Хейваджимы о том, что могло бы у них быть с самим Орихарой Изаей в настолько непосредственной близости, поэтому решает не разбивать опустившееся молчание. Вместо него это делает Изая. Покончив с ланчем спустя пятнадцать минут, он откидывается на спинку дивана с чашкой чая в руках, оставляя Шизуо доедать свою порцию в одиночестве. Подняв глаза, тот натыкается на устремленный в окно взор темнеющих глаз и расслабленную линию рта с опущенными вниз уголками. Его пальцы свободно оплетают бока кружки, не выдавая ни намека на пугающую Хейваджиму, сводящую до посинения суставы панику, поэтому он вновь отводит взгляд, возвращаясь к остаткам еды. Шизуо почти разделывается с лапшой, когда без какого-либо вступления Орихара неожиданно изрекает: — «Разве я не» что? Метнувшись глазами к собеседнику снова, Хейваджима наталкивается на встречный, направленный на него безраздельно взор. Хватка чужих рук на чашке остается по прежнему свободной, и Шизуо, проглотив оставшееся от ланча, откладывает палочки в сторону. — Что? — Ты собирался что-то сказать, — не моргнув, поясняет Изая. — Пока заваривал чай. Я сказал, что тебе не нужно быть настолько зацикленным, и, казалось, ты хотел что-то добавить. Хейваджима щурится. — О. — Ему необходимо несколько мгновений для того, чтобы вернуться назад по собственной мыслительной цепочке, но Орихара его не прерывает — терпеливо, молча ждет, внимательно следя за тем, как Шизуо пытается придать в уме словам подходящую форму. Выходит излишне давяще, с ненамеренным осуждающим уколом, но Изая продолжает выжидать, и изможденность Хейваджимы обращает его мысли тягучим сиропом, поэтому он, в конце концов, просто озвучивает интересующий вопрос. — Ранее ты говорил, что мог бы пройти терапию. — Шизуо вновь находит глазами пустой контейнер и наполовину опустевшую кружку с чаем. — Разве ты не хочешь выздороветь? Повисает тишина. Хейваджима слышит, как Орихара делает вдох, точно готовясь к чему бы то ни было, но выдох срывается с его губ без единого слова. Не цари в комнате абсолютное безмолвие, его было бы не различить. Шизуо переводит на собеседника взгляд, не поворачиваясь, но Изая не глядит на него более: склонив голову, отсутствующе всматривается в чайную поверхность так, словно думает о чем-то совершенно ином. Хейваджима цепляется за тени от бессонных ночей под его глазами, болезненные синяки, присутствие которых он едва ли не перестал замечать. — Конечно же, хочу, — произносит Орихара в чашку, и голос его звучит совершенно пресно, словно он цитирует заученный на память текст, словно читает с подготовленной заранее исписанной страницы. Его рот — тонкая линия, и лицо — непроницаемый фасад. Изая плотно сжимает пальцами кружку, сдавливая керамику подушечками. Он принимается ерзать на диване, опуская одну ногу поверх другой, и движение выходит рваным, лишенным его природной грациозности. — С чего бы мне не хотеть выздороветь, Шизу-чан? — Я не знаю, — отвечает Хейваджима, хотя, кажется, сказанное того не требует, звучит как лишенное эмоций утверждение. Вместо лица он следит за линией чужих ног и, разомкнув губы, повторяет старый вопрос, придавая неудовлетворенному любопытству вес нависающей над ним уверенности: — Почему продолжаешь это делать, если тебе больно? Наступает очередное мгновение безмолвия, не пробиваемое даже излишне громким вздохом, а затем Орихара двигается вновь: тяжело опускает обе ноги на поверхность дивана и произносит: «Потому что мне больно» так, будто то — конечный ответ. Шизуо не желает понимать. Было бы гораздо проще увернуться от осмысления, оттолкнуть его на задворки сознания, пополняя список вещей, связанных с Орихарой Изаей, что находятся за гранью его, Хейваджимы, понимания, тот самый список, который ранее включал все до единой грани чужого существования, но с каждым днем становящийся короче с очередным осколком добытой новой информации. И в следующий миг, моргая, Шизуо видит собственное прошлое: детские ломающиеся под непомерным давлением кости, рассеченная до плоти кожа от ударов о кирпич и бетон, глухая остаточная боль на знакомой больничной койке, что всегда виделась ему искуплением за сотворенное в пылу необузданной ярости. Не ему судить Изаю за подобное. Когда речь заходит об усмирении психологической вины физической болью, Хейваджиме есть, чем похвастаться.