Ошибки, что мы совершили

На следующий день они отправляются в кофейню. И смена обстановки сбивает Шизуо с толку: ему думается, что это должно быть для него облегчением: вновь очутиться на нейтральной территории, провести встречу на участке, что не принадлежит ни одному из них. Но в кофейне, кажется, многолюднее, чем раньше, гомон множества голосов и постороннее присутствие давят как никогда и, заметив махнувшего ему рукой с другого конца помещения Изаю, Хейваджима не может не быть благодарным за появившийся четкий ориентир среди сгрудившегося в одном месте большого числа людей. Перед Орихарой стоят две чашки, ручку одной из них он продолжает оглаживать пальцами, вторую же подталкивает через стол с приветственной ухмылкой, стоит Шизуо отодвинуть стул, занимая место напротив. — Твой горячий шоколад, — произносит он. — И даже без кофеина. — Спасибо, — роняет Хейваджима и, обхватывая ладонями кружку, тянет ее ближе к себе. Содержимое в ней слишком горячее для пробного глотка, но вес чужого внимательного взгляда побуждает его попытаться. Он подносит чашку к губам, готовясь к жалящему ожогу, однако все не так плохо, как Шизуо представлял — жидкость терпимо, согревающе обволакивает язык и глотку — вкус самого шоколада оказывается слаще и насыщеннее, нежели он помнит. Хейваджима замирает на мгновение, озадаченный подобной переменой, но, подняв взор, понимает, что Изая за ним более не следит: склонившись над собственной кружкой, нарочито дует на ее содержимое. — Я бы мог заказать тебе кофе в следующий раз, — предлагает он, надолго останавливаясь глазами на лице Шизуо и сверкая в его направлении хитрой ухмылкой. — Если ты для разнообразия захочешь почувствовать себя взрослым. — Замолкни, — незамедлительно отвечает Хейваджима. — Кофе с этим никак не связан. — Конечно же нет, — изрекает Орихара с натянутостью в голосе от подступающего смеха, что придает словам издевательские интонации. Он следит за реакцией Шизуо, словно ожидая от него ярых возражений, и губы его напряженно подрагивают в ехидной улыбке, но Хейваджима лишь закатывает глаза, делая очередной глоток из чашки. Изая все-таки смеется и, решая не возвращаться к теме, вспоминает про собственный кофе. Наступает молчание, что оседает вокруг них знакомой, уютной дымкой, и Шизуо, опуская кружку и намеренно устремляя взгляд в окно, спрашивает: — Как тебе спалось прошлой ночью? — Он, как может, старается придать голосу нейтральный, беззаботный тон. Орихара фыркает, и вырвавшийся смешок оказывается заглушен глотком кофе. — Ты имеешь в виду не снилось ли мне, как обычно, кошмаров о том, как ты забиваешь меня до смерти? — риторически вопрошает он. — Вообще-то спалось мне великолепно. Разве я не выгляжу бодрым и отдохнувшим, Шизу-чан? Хейваджима открывает рот — Изая действительно выглядит лучше, что не в последнюю очередь является заслугой играющей на его губах улыбки и струящегося из окна теплого света, проливающего рыжину на темные вихры, — но телефон в его кармане громко оповещает о входящем вызове, притягивая к себе внимание обоих. Шизуо тянется за ним, не думая, лишь вздрагивает, увидев имя звонящего. — Извини, — бормочет он, принимая звонок. — Одну секунду. Изая машет рукой, избавляя его от нужды в дальнейших объяснениях, и откидывается на спинку кресла, с напускным безразличием останавливаясь глазами на чем бы то ни было за окном. Хейваджима на него более не смотрит — полностью сосредотачивается на прижатом к уху мобильном, заговаривая с вежливым официозом: — Том-сан. — Шизуо. — Голос Тома звучит, как и прежде, спокойно и невозмутимо даже через соединяющую их телефонную линию. — Как твои дела? — Хорошо, — отвечает он, ощущая закрадывающуюся в интонации непринужденность, что обычно возникает в разговорах с напарником и Селти, со всеми теми, кто не Изая. Говорить без сжимающей горло надсадности и взвешивания каждого слова кажется теперь чем-то странным. — Все в порядке? — О, да, никаких проблем. — Вполне искренне заверяет Том, и крохотный узелок беспокойства в сознании Хейваджимы расплетается без дальнейшего сопротивления. — Ты добавил к отпуску пару недель. Планируешь остаться подольше? — О. — Шизуо моргает, невидяще вглядываясь в интерьер кофейни. До странности дико осознавать сам факт оставленной им позади жизни, той, что ждет его возвращения. Ему кажется, с момента отъезда прошли годы, и покинутый им город, должно быть, перевернулся с ног на голову так же основательно, как и его собственная жизнь. Хейваджима вновь переводит взгляд на Орихару, но тот, склонившись над столом и обхватив чашку ладонями, продолжает следить за происходящим за окном, словно и не слушает его разговор вовсе. — Я не уверен. Возможно. — Хорошо. — Том колеблется пару секунд — Шизуо думает, что беседа их на этом и закончится, — но затем, вздохнув, осторожно добавляет: — Я рад тому, что ты решил хорошенько отдохнуть, Шизуо, но, должен признать, с твоим отъездом работа начала стопориться. Сперва все было не так уж и плохо, но люди замечают, что тебя нет поблизости, а я, будем честны, и вполовину не так устрашающ в одиночку. Буду счастлив, когда ты решишь вернуться. По коже Хейваджимы бежит холодок внезапной вины; забытые, оставленные позади обязанности настигают, окутывая льдом позвоночник. — Прошу прощения, Том-сан, — непритворно извиняется он. — Если я Вам нужен, могу вернуться в кратчайшие сроки. — Шизуо замечает едва различимое движение за другим краем стола, улавливает слабый присвист, но продолжает буравить взором кружку перед собой, не переводя взгляда на Изаю. — Нет-нет-нет, — спешно отвечает Том. — Нет, нет необходимости, Шизуо, правда. — Это не будет проблемой, я бы мог… — Нет, — с нажимом повторяет собеседник, и Хейваджима смыкает губы, вслушиваясь. — Периодически возникают трудности, но ничего, с чем мы не могли бы справиться сами в течении следующих одной-двух недель. Я за то, чтобы ты насладился перерывом и вернулся отдохнувшим. — О, — выдыхает Шизуо, не пытаясь объяснить, что то, что планировалось как отпуск, обратилось в нечто, противоположное понятию «спокойное времяпрепровождение». — Ладно. — Будет здорово, когда ты наконец окажешься дома, — продолжает Том. — На работе тебя трудно заменить, да и все по тебе скучают, знаешь? Хейваджима моргает. — Правда? — Конечно. В конце концов, ты одна из известнейших фигур в Икэбукуро. С тех пор, как ты уехал, ко мне подходили и спрашивали о тебе, по крайней мере, четверо. — О, — роняет Шизуо. — Я и не знал. — Да. — Следует пауза, во время которой Том замолкает, а он продолжает невидяще сверлить взором стол, затем до него вновь доносится: — Просто возвращайся поскорее, ладно? Икэбукуро без тебя совсем не тот. Хейваджима чувствует, как в груди все сжимается, как задвинутые на второй план ностальгия и тоска по дому камнем тянут внутренности вниз, не позволяя сделать вдох, снова заговорить от внезапной острой грусти по друзьям, собственной квартире и знакомым улицам. — Обязательно. — Хорошо, — отвечает собеседник. — Извини, что отвлек от дел. — Все в порядке. До встречи. — Потерянный в мыслях, Шизуо сбрасывает вызов. На миг он забывает о том, где и с кем находится, предвкушая момент возвращения в родной город. — Ты уезжаешь. Это не вопрос. Вскинувшись, Хейваджима возвращается на землю, но Орихара на него не смотрит, не устремлен его взор и в окно — он держит голову опущенной, сверля содержимое чашки с вниманием, которое больше говорит о его попытках избежать зрительного контакта, нежели реальной заинтересованности в остывающей жидкости. Шизуо моргает. — Не прямо сейчас. — Я и не говорил о «прямо сейчас». — Изая подносит кружку к губам, делая глоток. В движениях его нет былой размеренности, не заметить на лице и признаков удовольствия от вкуса кофе на языке, словно то вышло механически — просто чашка попала под руку — без особого желания. — Ты собираешься возвращаться. — Да. — Хейваджима хмурится в растущем с каждым мигом замешательстве. — Я не планировал оставаться здесь навсегда. — Я знаю, — не поднимая взгляда, отвечает Орихара. — Тебе нужно домой. — Он кривит губы в улыбке и усмехается, тщетно стараясь спрятаться за шутливостью. — Тебя все еще не уволили, Шизу-чан? — Нет, — без труда парирует он слабую попытку Изаи вызвать у него хоть каплю раздражения. Шизуо смотрит на темную опущенную голову, на тени от волос, что прячут чужие глаза, и в груди начинает ворочаться что-то сходное с виной, вмиг затапливаемое ответным возмущением, что, как забытая ярость, расползается по венам. — Я бы в любом случае вернулся домой со временем. — Я знаю, — повторяет Орихара. — Я и не ждал, что ты останешься здесь навсегда. — В его голосе не уловить горечи, ничего кроме глухой смиренности, словно, встретившись лицом к лицу с наихудшим исходом, Изая готовится безропотно принять вынесенный судьбой приговор. Зрелище это скручивает желудок Хейваджимы в тугой узел, приклеивая мертвый груз вины к внутренней полости его грудной клетки, и чувствовать подобное он просто не обязан, как и извиняться за задуманный, неизбежный отъезд, но здравый смысл никогда не был его сильной стороной, когда речь заходила об Орихаре. — Я задержался здесь в надежде помочь тебе, — продолжает Шизуо, и сорвавшиеся с языка слова поглощаются, заглушаясь сутулостью чужих плеч и расстоянием до кофейной чашки, так упрямо не выпускаемой Изаей из виду. — Тебе ведь становится лучше? Орихара делает вдох, напрягаясь так, будто собирается бросить резкость в ответ, но затем вновь обессиленно обмякает. — Да, — лишь жалко произносит он, словно собственное выздоровление ему и вовсе не в радость. — Мне становится лучше. — Я не уезжаю прямо сейчас, — неуклюже пытается Хейваджима, но сказанное не оказывает нужного эффекта, это он понимает еще до того, как размыкает губы. Изая не переводит на него взгляда, никак не реагирует, и Шизуо за неимением выбора продолжает всматриваться в собеседника. Молчание между ними становится густым и неловким, обремененным непрошенным чувством вины, подступающими сожалениями и невысказанными словами. Его мысли мечутся по кругу, и желаемое кажется невероятно размытым и неясным, но кое-что Хейваджима способен разглядеть особенно отчетливо: один единственный очевидный ответ, который он и озвучивает в следующий миг: — Ты мог бы поехать со мной. Плечи Орихары сводит судорогой. Шизуо выжидает мгновение, но собеседник безмолвствует, не стремится обратить охватившую его натянутость в слова, и Хейваджима решается продолжить: — Ты мог бы вернуться. Икэбукуро все тот же, там до сих пор остались знакомые тебе люди. — В груди все сжимается от чего-то болезненно хрупкого, похожего на призрачную надежду, что зарождается от самой возможности получить все сразу: зачатки их причудливой дружбы, напряженность бесед и облегчение от прорывов вместе с родным домом и друзьями, не отделенными от него расстоянием. А, может, и всех рядом: Шинру, Селти, его, Шизуо, и вернувшегося к ним Изаю, что… — Я не хочу, — наконец мрачно изрекает Орихара, и мечты Хейваджимы крошатся, освобождая путь устремленному на него с другого края стола взору. Плечи Изаи остаются напряженно ссутуленными в защитном жесте в противовес поднятому подбородку. — Никто меня не вспомнит, не хочу туда возвращаться. Шизуо глаз не отводит. — Я о тебе помнил. Он замечает пробежавшую во взгляде напротив дрожь, лихорадочный блеск, что в следующий же миг рассеивается подобно миражу. Орихара мягко, едва приметно щурится, расслабляя губы в возможной капитуляции, но затем снова прячет взор в чашке, адресуя следующие слова темной жидкости внутри: — Не хочу возвращаться вот таким. — Он тяжело и шумно сглатывает. — Я был… Я больше не тот, кем был раньше. — Так ты собираешься до конца дней сторониться Икэбукуро? — спрашивает Хейваджима. Вдоль спины жжет гневом, подступающим негодованием, хлынувшим прямиком в руки. Он впивается пальцами в край стола в попытке сжать их в кулаки. — Ты не можешь вечно убегать от проблем, Изая-кун. Изая вновь стреляет в него взглядом темных глаз, смыкая губы в тонкую линию, и на несколько мгновений его лицо не выражает ровным счетом ничего, кроме глубокой задумчивости. Внимание Орихары за доли секунды переключается на неловко замершие, гудящие напряжением запястья Шизуо, и тот поддается сиюминутной панике, ожидая судорожный тремор вдоль угла чужих плеч и белеющее от ужаса лицо. Но Изая лишь склоняет голову, издавая протяжный выдох, что превращается в тихий смех, и выпрямляется снова, являя его взору бесспорную улыбку, не гаснущую даже под весом застывшего в глазах самоуничижения. — Полагаю, что так, — признает он. — Ты слишком хорош в моей поимке, Шизу-чан.