Ошибки, что мы совершили

Шизуо начинает привыкать к ночным пробуждениям с трезвонящим над ухом телефоном. Это немного беспокоит, вернее, беспокоило бы, осознавай он происходящее, поворачиваясь на другой бок в попытке дотянуться до мобильного на прикроватном столике. Хейваджима едва в состоянии нашарить рукой и заглушить гудящий девайс, а, принимая звонок, не в силах отыскать в себе достаточно удивления для того, чтобы придать голосу гневные нотки. — Привет. — Нам нужно прекратить встречаться вот так*, — доносится от Изаи со второго конца линии. Он стремится наполнить интонации поддразнивающим, смешливым эхом, но скрыть сжимающую горло напряженность ему не удается даже от затуманенного сознания Шизуо. Вся легкость сходит на нет. — Это чудо, что ты до сих пор не расправился со своим телефоном. — И ты все равно продолжаешь мне звонить, — говорит Хейваджима в подушку. Он не сдерживает сводящего челюсть зевка, оправившись от которого, ощущает себя чуть более дееспособным. — Ты ведь не стоишь сейчас за моей дверью или что-то в этом роде? В динамике раздается режуще заливистый смех Орихары. — Нет, но спасибо за идею. Я определенно приберегу ее на будущее. — Великолепно, — стонет Шизуо, но разум его принимается схватывать ситуацию, перебирая возможные причины для чужого звонка и не находя среди них ни одной относительно положительной. — Дурной сон? Он ожидает утвердительного ответа, возможно, тишины, что окажется понятнее любых слов, но из трубки доносится: «Нет», сказанное без заминки и раздумий, и Хейваджима не считает нужным усомниться в его правдивости. — Я еще не ложился. — Что? — Шизуо отрывает голову от кровати, скашивая взгляд на тусклое свечение прикроватных часов. Сами цифры на них не столь важны по сравнению с их количеством, что в данный момент равняется трем вместо четырех. — Почему? — Не могу, — изрекает Изая. — Не могу удобно устроиться. То — простая констатация факта. Будь на месте Орихары кто-нибудь другой, Хейваджима бы лишь раздраженно цыкнул на столь тривиальный повод и, вероятно, сбросив вызов, отключил бы телефон вовсе, прежде чем вновь лечь спать. Но голос Изаи все еще звучит скованно, словно связки его перехватывает некая натянутость, и Шизуо вспоминает о недавнем сеансе терапии, что представляет из себя более чем исчерпывающее объяснение. — Ноги? — К несчастью. — За словами следует резкий присвист, вдох сквозь плотно сжатые зубы: Орихара проделывает что-то на другом конце провода. Заговаривая снова, он кажется спокойнее, точно смог избавиться от части мучающей его боли. — Оказывается, использовать мышцы впервые за два года — мягко говоря, не самый приятный опыт. Кто знал. Хейваджима хмыкает в подушку. — Да, никогда бы не подумал. — Замолчи, — отвечает Изая, но в тон его пробирается предательская смешливость. — Не хочу слышать сарказм от кого-то вроде тебя. Это в любом случае твоя вина. Шизуо решает пропустить сказанное мимо ушей. — Ты не можешь приложить к ним лед и все в таком духе? — Уже, — незамедлительно произносит он. — И буду еще. Мне нельзя держать лед дольше получаса. Хейваджима ерзает на кровати, разворачиваясь на спину, для продолжения беседы без заглушающей его речь подушки. — Сколько осталось до следующего захода? — Двадцать… — повисает пауза, — …три минуты. Шизуо фыркает в темноту комнаты. — По телевизору что-нибудь идет? — Нет. — Орихара вновь сменяет положение, и прилагаемые при этом усилия доносятся до него болезненным шипением сквозь зубы. — Все после полуночи совершенно несмотрибельно. — Да. — Хейваджима зевает в очередной раз. — Неужели разговор со мной лучшая альтернатива? Это риторический вопрос, ответ на который ему кажется очевидным, учитывая сонный, вялый поток его мыслей в сознании и заторможенность речи. Но Изая ощутимо колеблется, прежде чем снова подает голос, и молчание наделяет повисший между ними вопрос непредвиденной весомостью. К тому моменту, как Орихара прочищает горло, позвоночник Шизуо успевает прострелить безмолвным подтекстом, покалывающим осознанием. — Расскажи мне об Икэбукуро, — не отвечая, просит тот. — У меня осталось не так уж много связей, слабо представляю, что там теперь происходит. — Не уверен, что смогу удовлетворить твое любопытство, — говорит Хейваджима. — Я не в курсе дел, проворачиваемых кланом якудза, и разборок местных банд. — Я и не жду от тебя обилия нужной мне информации, — оповещает его Изая. — Я ведь знаком с тобой больше десятилетия, Шизу-чан, и прекрасно осведомлен о том, в каких кругах ты вращаешься. — Он шипит, вновь елозя на том конце связи, и, надсадно срываясь голосом в высокую тональность, через силу выталкивает слова сквозь сомкнутую челюсть: — Просто расскажи мне о чем-нибудь. Все, что пожелаешь, сгодится. — Ладно, — соглашается Хейваджима, потакая столь несложной просьбе, и разум его тотчас пустеет, не оставляя ни намека на приобретенные за два года знания, словно их там и вовсе не существовало никогда. — Я не знаю, о чем рассказать. — Ради всего святого, — стонет Орихара. — Ты можешь начать с нашего общего знакомого. Все же лучше, чем ничего. Шизуо хмурится в потолок. — Ты о Шинре? До этого момента он и не догадывался о том, что можно услышать, как кто-то закатывает глаза. — Да, Шизу-чан, я о Шинре. — С ним все в порядке, — начинает Хейваджима и, не давая собеседнику шанса возмутиться, продолжает: — Он все еще, разумеется, живет с Селти. Не так давно они ездили в отпуск, отсутствовали целых шесть месяцев. Шинра до сих пор зовет это их медовым месяцем. Изая усмехается. — Кто бы сомневался. — С их отъездом стали происходить странные вещи, именно тогда в городе появилась новая банда, они именуют себя Снэйкхэндс**. — Снэйкхэндс? — скептично отзывается Орихара. — Что, просто цветов уже недостаточно? Шизуо пожимает плечами, жест остается недоступным для чужих глаз. — Селти говорит, что в этом замешаны те дети, Яхиро и его друг. — Кто? — Тот, о ком я тебе рассказывал, — Хейваджима ворочается под одеялом, принимая более удобное положение. — Тот самый, что выстоял против меня в схватке. — А. — Интонации Изаи ползут вниз, теряя по пути кокон из язвительного напева; на поверхность вновь всплывает знаменующая физические муки скованность, за которую Шизуо решает не цепляться. — С другом. — Да. — Он всматривается во мрак комнаты, не видя очертаний изученной за прошедшие недели мебели. Разум его наполняют иные образы, другие возможности, и сознание, перелистывая страницы памяти, рвется отыскать те, что хранят отпечаток старшей школы, возродить прилив обуявшего его негодования при звуке насмешливых аплодисментов и взгляде на косую ухмылку. — У нас бы ничего не вышло. Голос Орихары неожиданно звучно доносится из динамика, вырывая Хейваджиму из плена собственных мыслей. Он моргает, приходя в себя, и воспоминания рассеиваются подобно туману перед рассветом. — Что? — У нас бы не вышло стать друзьями. — Изая вновь двигается, болезненно втягивая в легкие воздух. Шизуо задумывается: добрался ли он до кровати или же устроился на диване, не оставляя попыток найти удобное положение на узких подушках. — Об этом ты думал, — продолжает Орихара. — Ты возненавидел меня с первого взгляда, а, не возненавидь, я бы с готовностью подтолкнул тебя к этому. Ты бы не смог сдерживать свой нрав рядом со мной, тем, кто бы из кожи вон лез, добиваясь обратного. Любая зародившаяся между нами дружба была бы разрушена в тот миг, когда ты бы впервые потерял самообладание. Хейваджима хмурится в заволакивающую номер черноту. — Яхиро так и делает, — говорит он, бросая слабый протест в ответ на аргумент, правоту которого оспорить невозможно: описанные события гармонично вплетаются в канву его собственного воображения. — Яхиро не ты. — Голос Изаи звучит странно напряженно, и Хейваджима не может до конца понять, в боли ли дело, способна ли боль придать словам подобный балласт. — И его друг не я. — Он выдыхает едкий смешок, что тотчас стирает непривычную зажатость. — За кого ты меня принимаешь, Шизу-чан? По крайней мере, у меня хватает ума не повторять чужих ошибок. — Вместо задуманной шутливости сказанное к концу приобретает налет горечи, обращаясь против него самого. Шизуо не ведает, что ответить: замолкает, не мешая услышанному оседать в сознании. Он вглядывается в тени комнаты, и с каждым мигом глаза его все больше привыкают к мраку, вылавливая очертания окружающей обстановки. Спустя несколько долгих мгновений Орихара делает глубокий, выверенный вдох, что раздается в динамике треском помех. — А ошибки были, — четко проговаривая каждое слово, произносит он. — Я был неправ. — Следует секундная пауза. — Прости меня, Шизуо. По спине Хейваджимы бежит электрический разряд, все тело бросает в кипящий жар. Адреналин принимается скручивать его вены жгутами, скапливаясь чистой силой в мышцах, замирая в изгибах сжимающих телефон пальцев. Он не желает усиливать хватку, выпуская наружу поток хлынувшей энергии — замирает, ощущая нарастающую, словно барабанная дробь, дрожь перспектив, что вмиг охватывает каждую клеточку тела, высекая искры из его мыслей. А затем Шизуо размыкает губы и произносит: «И ты меня» так, точно оформившиеся слова уже заведомо ждали очереди на его языке, в его сознании, внутри его грудной клетки. Изая ни секунды не колеблется, откликаясь до того стремительно, будто фраза была вытянута из него услышанным без его же ведома. — Я прощаю тебя. У Хейваджимы перехватывает дыхание. Кажется, весь мир затих на мгновение, Земля остановила свой бег в ожидании его ответа. Он чувствует его острые края, видит очертания так же отчетливо, как если бы тот был начертан прямо перед ним, но помимо этого Шизуо не в силах закрыть глаза на все остальное: на давящий, словно наяву, на плечи груз истории, на материализующиеся в пустом комнатном пространстве колкие воспоминания: глумливый смех, блеск лезвия, горящие глаза и сверкающую улыбку; полицейские сирены, железные прутья, кровь, увечья и огонь. Как он может простить подобное, каким образом должен отмахнуться от совершенного Орихарой в пользу пары слов искренности в настоящем, даже годы спустя? Изая делает вдох: ничего примечательного, звук мягко отдается в динамике, едва долетая до ушей Хейваджимы, что не услышал бы его вовсе, не будь сам натянут как струна. Но Шизуо слышит, распознает и отпечаток боли в нем, когда Орихара в очередной раз принимается двигаться на кровати или диване, на чем бы то ни было, что поддерживает его ноющие ноги в незнакомом городе. Об этом Хейваджима тоже помнит, с большей, чем того хочется, отчетливостью: окрашенный кровью оскал, хруст костей под его пальцами, темные безжизненные глаза и слова сделай это, монстр, что были подобны вызову, мольбе. Но Изая все еще жив, дышит на том конце связи, так легко даруя ему прощение, будто его больные ноги — дело рук не Шизуо и навещающие сны не лишают его покоя, заставляя ежедневно прогуливаться по минному полю. Орихара в силах его простить, уже это сделал, и Хейваджима, набрав в легкие воздуха, в конце концов, выдыхает: — Я прощаю тебя, Изая. Этого недостаточно для того, чтобы исправить прошлое. Это не исцелит Орихару, не очистит Шизуо память, обеспечивая обоим дружбу, что могла между ними зародиться, будь все иначе, будь Изая кем-то другим, будь Хейваджима не тем, кем он является. Но Шизуо ощущает, как со сказанным с его плеч спадает ноша, слышит чужой рваный выдох, что раздается всхлипом в динамике, и, начиная вновь дышать полной грудью, смакует желанное облегчение на языке. Комната более не кажется погрязшей во мраке.