Ошибки, что мы совершили

В итоге Шизуо занимает кровать. Идея до конца так и не приходится ему по вкусу — кажется несправедливым забирать себе наиболее удобное место в чужом номере, — но чем ближе подбирается полночь, тем чаще Хейваджиму одолевает зевота, пока в очередной раз Изая, шумно вздыхая с другого края дивана, где он расположился, вытянув ноги в пространство между ними, не произносит: — Либо выметайся, либо ложись спать, Шизу-чан, ты действуешь мне на нервы. Сам Орихара двигаться с места наотрез отказался, настаивая на том, что диванные подушки намного удобнее, нежели излишне мягкий кроватный матрас. Подкрепил он свою позицию отсутствием намерения готовиться ко сну в ближайшую пару часов. Протесты Шизуо тонут в нахлынувшей на него усталости, и, оторвавшись от киноповторов, он валится на постель в углу комнаты, предварительно избавившись от рубашки. Хейваджима остается в брюках и майке, и не сказать, что подобный расклад с включенным освещением и гомоном телевизора, приглушить или выключить который Изая, вероятно, не намерен, его абсолютно устраивает. Но Шизуо ощущает такую степень изнуренности, что чисто постеленная кровать оказывается невероятно удобной, как и та, что ждет его возвращения в Икэбукуро. Он расправляет одеяло, накрывает голову подушкой, спасаясь от бьющего в глаза света, и тотчас отключается. Хейваджима просыпается посреди ночи. Сперва он думает: дело вновь в звонящем телефоне, думает, что находится в своем отельном номере; промаргивается, непонимающе натыкаясь взглядом на внезапно возникшую перед лицом стену, а, разворачиваясь, находит глазами очертания незнакомого потолка над собой. Шизуо продолжает бездумно всматриваться во мрак вокруг, когда с дивана доносится цепляющий внимание его сонного разума звук. Он поспешно садится на кровати, вспоминая обо всем разом: о том, как остался вечером в компании Орихары, как несколько часов спустя заснул на чужой кровати, а теперь был выдернут из забытья под болезненный скулеж с другого конца комнаты. — Изая? — окликает Хейваджима, и голос его глухо раздается в густой тишине помещения. Ответа не следует, по крайней мере, ничего связного. Он слышит, как Орихара рвано втягивает в себя воздух, как скрипит диван от его метаний. Шизуо моргает и трясет головой в стремлении прояснить мысли, а затем, опустив ноги на пол, шагает прямиком к нему. Изае определенно снится кошмар. Хейваджиме ни разу не приходилось видеть кого бы то ни было в ловушке дурного сна, не догадывался он и о том, что в его силах будет распознать признаки подобного. Но все предельно очевидно, стоит лишь бросить взор на напряженное выражение лица, гримасу на губах и согнутые пальцы рук, словно Орихара стремится сжать их в кулак — единственную защиту против его сознания. — Изая, — вновь громче пробует Шизуо, подходя ближе, но тот лишь трясет головой, точно в попытке отмахнуться от внешнего раздражителя, и впивается ногтями в ладони. Хейваджима боится к нему прикасаться: может только догадываться о содержании сна, и представить худший исход при контакте оказывается невероятно просто. Но Орихара в себя не приходит, и Шизуо, невзирая ни на что, протягивает к нему руку, что зависает в дюйме от чужого плеча. — Изая-кун, — как можно мягче зовет он. Перекатывать знакомые слоги на языке так до боли осторожно Хейваджима все еще не взял в привычку. — Проснись. — Его пальцы наталкиваются на ткань, едва ощутимо дотрагиваясь до изгиба плеча. Орихара лишь сильнее зажимается, и Шизуо морщится, но не отступает. — Изая-кун. Приходя в себя, тот делает громкий вдох, что режуще дерет его горло, и Хейваджима отстраняется, убирая руку. — Эй, — произносит он, принимая по возможности наименее пугающую позицию, готовясь сделать шаг назад при малейших признаках паники. — Прости. Мне показалось, тебе снился кошмар. — Да, — голос Орихары звучит хрипло, грубее, чем Шизуо когда-либо доводилось слышать. — Снился. — Он вновь усиленно моргает, точно силясь зацепиться за настоящий момент. Хейваджима улавливает трепет его ресниц, наблюдает за тем, как, останавливаясь на нем, темные глаза медленно приобретают осознанность. На лбу Изаи все еще пролегает складка, и плечи скованы отголоском остаточной от сна паники, но и та, разжимая когти, постепенно испаряется, несмотря на изучающий взор Шизуо, который опасливо ожидал обратного. Они замолкают на несколько мгновений, погружая комнату в абсолютную тишину, что не мешает Хейваджиме различать замедляющийся ритм чужого дыхания. Он делает вдох и, отыскивая в себе все до единой крупицы сдержанной мягкости, озвучивает рвущийся в приглушенную тишь номера вопрос: — Ты в порядке? Ресницы Орихары вновь поддаются дрожи. — Теперь буду, — произносит он, не отводя взгляда, и глаза его во мраке кажутся бездонными. — Спасибо за то, что разбудил. Сердце Шизуо пропускает удар, спотыкаясь о непонятную, неуместную в безмолвии момента тревожность. — Пожалуйста, — говорит он; слово тяжело прокатывается по застоявшейся в номере тишине, но Изая не вздрагивает, не отворачивается — продолжает всматриваться в него так, словно считывает многотомники информации со встречного взора, и по коже Хейваджимы бегут искры, точно в пространство между ними врывается летняя гроза. — Сможешь снова заснуть? — спрашивает Шизуо, едва не шепча, будто вопрос приобретает неподъемный для него груз. Сердце в груди беспорядочно колотится о ребра, все тело сводит неведомой судорогой. Он не понимает, почему она же перехватывает его горло, крадя весь кислород, почему мгновение кажется насквозь пропитанным напряжением. Орихара взора не сводит, выражение его лица остается уязвимо мягким, и Хейваджиме видеть Изаю таким еще не приходилось, точно покров ночи сталкивает Шизуо с абсолютным незнакомцем. — Может быть, — отстраненно отвечает Орихара, и Хейваджима начинает сомневаться в том, слышал ли он изначальный вопрос. Сделав вдох, Изая заговаривает снова: — Шизуо… — но замолкает, позволяя сказанному утонуть в сковавших их тиши и мраке, в его собственных мыслях. Хейваджима не в силах найти тому причину сейчас, когда каждая клеточка его существа гудит, повинуясь сотрясающим воздух вибрациям. Орихара выдыхает, заторможено моргая, и взор его, отрываясь от глаз, скользит к губам Шизуо. Пространство между ними заполняет озон, Хейваджима ощущает его на языке, втягивает в легкие, подобно вбирающему в себя заряд громоотводу. Изая двигается медленно. У Хейваджимы в запасе достаточно времени для того, чтобы при желании отстраниться, отвернуться, разрывая зрительный контакт. Шизуо шансом не пользуется: не встает на ноги — продолжая молчать, остается на месте, в то время как Орихара, повернувшись на диване на бок, приподнимается на локте и тянется к нему. Его пальцы невесомо касаются волос Хейваджимы, скользят в них, подобно дождю, оседают в прядях, словно влага, тяжело пропитывающая утренний воздух. Шизуо слышит вздох в миг, когда рука Изаи опускается на его затылок и большой палец ложится на тонкую кожу за ухом. Хватка усиливается в безмолвном предупреждении, и Хейваджима, повинуясь, застывает, как есть, лишь продолжая наблюдать за чужим приближением. Они сталкиваются лбами, и темные пряди, соприкасаясь, путаются в светлых. Это кажется отдаленно, но оттого не менее пьяняще знакомым. Шизуо воскрешает в памяти схожий момент близости из далекого прошлого, помнит, как выглядела улыбка Орихары, как чернели его глаза в тени Хейваджимы. Тогда пространство между ними снедал другой шторм, разрушительная сила которого напоминала ураган. Сейчас же зависшее в воздухе напряжение до боли сжимает ему грудь, не позволяя ни продохнуть, ни расслабить сведенные мышцы, точно собственная сила, обратившись против него самого, пытается стереть Шизуо с лица земли. Но Изая все еще рядом, лишь склоняется ближе. А затем Хейваджима чувствует невесомое, едва ощутимое прикосновение к губам, и в сознание врывается ничем незамутненная, мимолетная мысль: он целует меня, что растворяется с очередным встречным движением. Разум Шизуо остается на удивление кристально чистым. Происходящее не требует от него участия, нет места в нем и для обоюдности. Губы, что прижимаются к его собственным, полураскрытым, рука, до сих пор болезненно давящая на шею в негласной угрозе, — все принадлежит Орихаре. Пожалуй, именно так должен чувствовать себя застигнутый поцелуем человек, что находится в плену сна. Хейваджима не противится — расслабляется под напором чужих губ, ощущая на языке порывистые, горячие выдохи, а затем пальцы Изаи, напряженно замерев, разжимаются в молчаливом позволении, что сравнимо с так и не полыхнувшей молнией, которой, вместо столкновения с землей, удалось обратиться огненным шаром; с жаром в крови, дымом в легких и магмой в мыслях. Шизуо закрывает глаза и, наклоняя голову, целует в ответ, прижимается к чужому рту до того естественно, словно изгибы их губ все это время только и ждали подходящего момента для того, чтобы дополнить друг друга. Хейваджима подается вперед и, поднимая руку, касается волос Орихары. Не отрываясь, тот издает низкий, гортанный звук, что заставляет Шизуо в спешке отстраниться прежде, чем он распознает в услышанном стон, принятый им сперва за болезненный всхлип. — Прости… — Слово срывается с языка против воли, опережая мысль о его ненадобности, и Изая резко машет рукой, настойчиво призывая к молчанию. Он не смотрит на Хейваджиму более — опускает веки, пряча в тени заметно расфокусированный взгляд. Очертания его несомкнутых губ остаются все такими же мягкими — теперь Шизуо знает, насколько, и понимание это отчетливо пульсирует вместе с пламенем в венах. Он улавливает сбившийся, рваный ритм его дыхания, что кажется беспорядочнее, нежели любой из панических приступов за прошедшую пару недель. Орихара, смежив на миг ресницы, ведет кончиком языка по губам, словно в стремлении собрать оставшийся на них жар, и все внутри Хейваджимы стремительно ухает вниз в запоздалой волне адреналина, крадущей кислород из легких. Он не сдерживает слабого, надрывного стона, но Изая глаз на него не поднимает — тянется к своему рту и, накрывая его рукой, шумно вздыхает. — Я попробую заснуть, — говорит он, и голос его трепещет, звучит надсадно; Шизуо не может понять причину тому, подозревает собственное мечущееся сердце, бьющееся набатом в ушах, предавший его под наплывом адреналина слух. Орихара убирает поддерживающий локоть и, разворачиваясь, вновь ложится на спину. Он так и не отстраняет руку от лица, скользит ею вниз, очерчивая кончиками пальцев изгиб губ, словно в попытке запомнить каждую неровность и трещинку. Пойманный этим зрелищем, Хейваджима завороженно прослеживает за движением, и грудь мучительно распирает растущим снова зарядом тока. Он хочет потянуться, отстранить чужие пальцы, склоняясь самому, хочет… хочет… Но Изая, не двигаясь, продолжает смотреть перед собой, и Шизуо сглатывает, отводя взор, и встает на ноги. — Доброй ночи, — выходит грубее, нежели он намеревался, слова рокотом прокатываются от голосовых связок, врываясь в пространство между ними. Дыхание Орихары сбивается на мгновение, но взгляд остается прикованным к дальней стене номера, словно она представляет для него больший интерес, нежели сам Хейваджима. — Спокойных снов. — Шизуо едва ли не через силу толкает себя по направлению к смятой постели. Простыни встречают его прохладой, что пришла на смену оставленному им теплу. Он не знает, в этом ли дело, потому что все тело пылает при воспоминании о том, как трогательно боязливо к его губам прижимались чужие. Хейваджима ложится и упирается глазами в потолок, вместо дивана, чувствуя накатывающий волнами остаточный жар. Он не сомневается: никому из них не удастся вновь заснуть этой ночью.