Ошибки, что мы совершили

Изая засыпает, так и не забравшись под одеяло. Если подумать, в этом нет ничего удивительного. Шизуо скользит взглядом по пролегшим под его глазами теням, что намекают на беспокойную, если не вовсе бессонную ночь накануне отъезда. И стресс, который ему довелось испытать за те несколько часов в салоне такси, сыграл не последнюю роль. Хейваджиме непривычно наблюдать за тем, как черты лица напротив смягчаются, разглаживаясь беспамятством, как замедляется дыхание, приобретая ровный, размеренный ритм. Орихара проваливается в до того глубокий сон, что аккуратные попытки Шизуо выбраться из его объятий остаются едва ли замеченными. Руку, что до этого свободно обхватывала плечи Хейваджимы, Изая притягивает к собственной груди. Он выглядит расслабленным, умиротворенным, и Шизуо не доводилось видеть его таким даже в ночи, проведенные наедине в старом отельном номере. Ему смутно кажется, что своим присутствием он вторгается в нечто личное; нависая над ускользающим все глубже в пучину сновидений Орихарой, лицезрит то, что изначально не предназначалось для чужих глаз. Шизуо выбирается из кровати и, колеблясь лишь мгновение, открывает ближайшую к себе дверь. Та действительно ведет в ванную, как он и подозревал ранее. Под стать всей квартире комната обставлена всем необходимым: мягким ковриком и парой чистых полотенец, настолько безупречно и аккуратно сложенных, что принять их за украшение вместо реального предмета гигиены не составит труда. На всякий случай Хейваджима затворяет обе двери, в том числе и ту, что ведет в коридор, и, включая душ, морщится от звука бьющих о кафель тугих струй воды; на миг задается вопросом, не потревожит ли шум Изаю. Но кожа кажется неуютно липкой от долгой дороги, и противиться соблазну Шизуо не в силах. Он не отключает душ — позволяет вязкому пару постепенно заполнить ванную и принимается за свою смятую их совместными стараниями одежду. Оставляя ее скомканной кучей на полу, Хейваджима забирается в нагретую стеклянную емкость душевой кабины. Вода приносит коже облегчение, обнаруженное на полке мыло помогает очистить влажные корни волос от соли, и, вновь ступив в молочное марево комнаты, Шизуо чувствует себя гораздо лучше. Его одежда в полном беспорядке, как ни посмотри, и, поразмыслив пару мгновений, он снова сгребает ее в бесформенный ворох. Обернув одно из полотенец вокруг бедер, Хейваджима направляется к оставленной в коридоре сумке и извлекает оттуда чистую рубашку с новой парой брюк. Вернувшись в ванную, он переодевается, накидывает влажное полотенце на голову и с намерением проверить Изаю открывает дверь в спальню. Не многое изменилось с момента его ухода. Если Орихару и разбудил звук бегущей воды, эффект оказался недолгим. Окончательно избавившись от джинсов, тот все-таки забрался под одеяло, скручиваясь на той же половине, на которой и заснул. Одну из рук Изая все еще прижимает к груди, другую же, выпрямив, держит на второй половине кровати, где простыни до сих пор хранят слабые очертания его, Шизуо, тела. Воспоминание это горячо вспыхивает растекающимися по коже искрами, и Хейваджима не намеревается издавать ни звука, но, похоже, делает излишне шумный вдох, потому что Орихара начинает ерзать и ворочаться, а затем и вовсе оглядывается на замершего в дверном проеме Шизуо. — Шизу-чан, — режущим, неровным от сна голосом произносит он. — Как душ? — Хорошо, — отвечает тот. Осознание того, что он воспользовался ванной комнатой в новой квартире Изаи первым, чуднó отзывается в сознании, затмеваемое лишь реакцией самого Орихары, который, кажется, не обеспокоен этим открытием ни на йоту. Хейваджима тянется за отяжелевшим от влаги полотенцем, комкая его в пальцах. — Думаю, мне пора домой. Лицо напротив сводит напряжением. Изая морщит лоб, опуская уголки губ, и застывшее в глазах выражение схоже с досадой, отголосками страха. Этого достаточно для того, чтобы сжать сердце Шизуо в невидимой хватке, пустить по телу волны сочувствия даже прежде, чем Орихара роняет: «Не уходи», сравнимое скорее с мольбой, нежели с приказом. — Останься. Хейваджима продолжает вращать полотенце в руках. — Мне все равно придется уйти рано или поздно. — Я знаю. — Изая не прекращает наблюдать за ним, мягко, тревожно хмурясь, и Шизуо не может отвести взгляда от изгиба его губ, хочет проследить его пальцами, прижаться собственным ртом в стремлении избавиться от сковавшей Орихару паники. — Не сейчас. Останься на ночь. Хейваджима втягивает в легкие воздух, выпуская его тотчас в поспешном, громком выдохе, что было бы легко принять как за смирение, так и за протест. — Хочу покурить. Поднимая руку, Изая неопределенно поводит ею в пространстве. — Открой окно или придумай еще что-нибудь, — говорит он; с лица его уходит напряженность, вновь уступая место усталости, стоит Орихаре распознать в сказанном завуалированное согласие. — На кофейном столике найдешь пепельницу. Шизуо моргает. — Не знал, что ты куришь. — Не курю. — Отворачивается Изая. — Куришь ты. Возвращайся в постель, когда закончишь. Он мог бы ввязаться в спор, приводя в довод сигаретный дым, которым неминуемо пропахнет вся квартира, возразить приказному тону последней фразы, но плечи его окутывает физически ощутимым изнурением, и кровать выглядит определенно заманчивее с Орихарой в ней, нежели без него. В конце концов, Хейваджима удаляется в гостиную, где, открыв окно, садится под ним на пол и закуривает. К тому моменту, как сигарета истлевает в пальцах, сонливости удается слегка затуманить его разум, невзирая на сияющие снаружи золотом лучи вечернего солнца. Шизуо гасит окурок о пустую пепельницу и, затворив окно, возвращается в спальню. В его отсутствие Изая успевает задремать вновь, но, стоит Хейваджиме замяться у края кровати, неожиданно, не открывая глаз, изрекает: «Сними хотя бы брюки». К скулам Шизуо приливает жар, но он и сам понимает: без лишней одежды будет комфортнее. За штанами на столик рядом следует предварительно аккуратно сложенная рубашка. Хейваджима откидывает одеяло, и Орихара молча убирает руку с его половины, двигается навстречу, стоит ему занять место, оплетает талию, пристраивая голову на подушке над его плечом. Губами он задевает ворот майки Шизуо. От его руки исходит снедающий жар, что отзывается током в теле Хейваджимы, и того терзают сомнения: возможно ли заснуть вот так? Но дыхание Изаи мягко щекочет ухо, и сам он, кажется, не собирается менять положения. Прежде чем Шизуо успевает понять, сон поглощает его сознание наполовину, заволакивает разум сумбурными образами. Рука, пойманная под весом Орихары, начинает затекать, и, скорее рефлекторно, нежели с намерением освободиться, Хейваджима смещает ее, обхватывая чужие плечи. Изая, потревоженный, принимается ерзать, бормотать что-то несвязное, напоминающее протест, но тотчас затихает, вновь проваливаясь в беспамятство, как только Шизуо, повернув голову, прижимается губами к его волосам, ероша дыханием темные пряди. Хейваджима просыпается под тишину в комнате в полном одиночестве; мысли начинают сразу же лениво бороздить по закоулкам сознания, приобретая ясность. Он лежит, развернувшись к пустой половине кровати, несколько долгих минут, постепенно приходит в себя, выстраивая в уме цепочку из осколков прожитого дня, вспоминая, где он, с кем и почему сейчас один. Наконец собравшись с мыслями, Шизуо приподнимается на локте и заторможенно моргает, вглядываясь в пространство спальни в поисках Орихары. Скомканное одеяло рядом уже не хранит следов живого тепла, оставленных чужим телом, лишь отпечаток его собственной откинутой на другую половину матраса руки. Одежда Хейваджимы все еще покоится переброшенная через близстоящий столик, но сваленных на пол джинсов Изаи нигде не отыскать, как и доселе занимающей место в углу комнаты коробки с вещами. Из ванной не доносится звука бегущей воды, не видно проблесков света в щелях дверного проема, поэтому очевидно одно из двух: либо Орихара находится в гостиной, либо вовсе за пределами квартиры, и Шизуо берется проверить первый вариант. Он садится, откидывая одеяло к изножью, и, поразмыслив пару мгновений о необходимости полностью одеться, в конце концов проигрывает любопытству. Оставляя брюки и рубашку нетронутыми, Хейваджима направляется к двери в одном нижнем белье и майке, ступает по коридору, не находя в себе сил одолеть зевоту и зависшую над ним сонную дымку. Он заворачивает за угол и наконец видит Изаю. Тот на него не смотрит — стоит у закрытого окна, вглядываясь в раскинувшийся по ту сторону стекла город. Орихару Шизуо застает в привычном ему облачении, не считая отсутствия пресловутой меховой куртки на плечах. Он держится на своих двоих, напоминая себя из прошлого. А затем Хейваджима моргает, и в глаза бросаются все окружающие его силуэт детали, подобно тому, как удается рассмотреть скрытое за ярким, ослепляющим светом окружение: пустое инвалидное кресло в нескольких шагах неподалеку, опущенная вдоль тела рука, которой, в отличие от второй, спрятанной в кармане, Изая готов в любой миг ухватиться за подоконник, и излишне широкое положение неуверенных ног. Он кажется прежним собой, одновременно не имея с тем образом ничего общего, крича о переменах каждой клеточкой тела. Осознание этого проходится ощутимой дрожью по внутренностям, точно организм Шизуо не желает отпускать воспоминание об Орихаре в былые дни, лишь гуще оттеняя различия с ним нынешним. Он не знает, как долго стоит в проходе, погруженный в размышления. Изая не дает ему опомниться — заговаривает, не оборачиваясь: — Так и собираешься стоять там и подглядывать? Хейваджима озадаченно моргает, застигнутый врасплох чужим голосом, и Орихара оглядывается на него через плечо, слабо, ненавязчиво улыбаясь. Изгиб его губ отчетливо выделяется на лице, контрастируя с закравшейся в глаза мягкостью, и Шизуо шагает, не думая; ноги сами несут вперед, сокращая пролегшую между ними дистанцию. — Доброе утро, — произносит он. Изая все еще следит за его приближением, и, подойдя к нему едва ли не вплотную, Хейваджима улавливает стремительный трепет ресниц и скользнувший по всей его фигуре и вновь вернувшийся к лицу взор. — Не знал, где ты. — Когда я проснулся, ты еще спал, — отвечает Орихара. Он выглядит лучше, чем за день до этого: часть болезненных теней под глазами выцвела, забирая с собой долю напряженности из линии плеч. Изая продолжает улыбаться так, словно не в силах опустить уголки губ, прикрываясь тщетной издевкой в голосе. — Думал, распакую вещи, пока ты спишь. Шизуо обводит взглядом комнату, не замечая в ней глобальных изменений, и Орихара усмехается. — Только то, что привез с собой. Все остальное, не первой необходимости, прибудет позже. — Он наблюдает за Хейваджимой с темной сосредоточенностью во взоре. — Ты спал как убитый, Шизу-чан, я думал, и вовсе не проснешься. — Прости, — извиняется он на автомате. — Наверное, просто устал. — Даже не шелохнулся, когда я вставал, — снова подначивает Изая. — Или когда разбирал вещи. Уж было начал беспокоиться о том, что придется звать кого-нибудь на помощь и силой отвоевывать себе кровать. — Очень устал, — добавляет Шизуо. Орихара продолжает безуспешно бороться с ползущей на лицо улыбкой, и зрелище это гасит любую возможную вспышку раздражения. Хейваджима опускает глаза на его расслабленную вдоль тела руку, на запястье и согнутые, словно в приглашении, которому сложно воспротивиться, пальцы. Он тянется через разделяющие их сантиметры и осторожно мажет по внутренней стороне запястья, точно ожидая молчаливого позволения. Метнувшись взглядом вниз, Изая отвлекается — ухмылка сходит с его губ, но руку он не отстраняет — спустя мгновение разворачивает ее ладонью навстречу неловкому прикосновению. Шизуо наблюдает за тем, как его рука, скользнув в чужую, сплетает их пальцы, а, подняв голову, не сталкивается со встречным взором. Вновь переключившись на вид за окном, Орихара внимательно всматривается во что бы то ни было вдали, и Хейваджима не стремится узнать во что именно: вместо этого наблюдает за самим Изаей. Цепляется за смоль ресниц и неопределенно изогнутую линию рта. Лицо его принимает выжидательное выражение, словно вместо того, чтобы повлиять на ход событий, он ждет, когда все случится само, словно Орихара наконец превратился в наблюдателя, которым всегда стремился быть. Но и это видение тотчас рассеивается: пальцы Изаи сжимают руку Шизуо, и тот подбирается еще ближе, срывая с его губ поспешный выдох, рушащий несуществующую стену из отчужденности. — Изая, — осторожно зовет Хейваджима, перекатывая имя на языке подобно тонкому стеклу. Ресницы Орихары вздрагивают, и сам он заметно сглатывает, но глаз от окна не отрывает, не оборачивается даже тогда, когда Шизуо тянется пальцами к его плечу, прижимаясь губами к вороху темных прядей. Лишь невесомый поцелуй в лоб заставляет Изаю наконец смежить веки, облегченно, смиренно выдыхая. Хейваджима скользит пальцами к его шее, и он сдается: повинуется безмолвной просьбе, и, поворачивая голову, позволяет соединить их губы. Рука Орихары сжимает его собственную, но в хватке не отыскать присущего ей прежде отчаяния. Хейваджима не спешит, целует медленно, путаясь ладонью в волосах, и отпускает без раздумий, стоит Изае отстраниться. В стремлении вернуть фокус Шизуо моргает несколько раз, ощущая сбившийся ритм своего сердца и неровное, вырывающееся из груди дыхание. — Пойдем, — слова Орихары оседают на губах будоражащим теплом. Он отворачивается, выскальзывая из объятий, ведет по направлению к коридору, задавая их шагам неспешный, неуверенный темп. Изая не разъединяет их сплетенных рук, словно Хейваджима и вправду нуждается в поводыре, словно тому когда-либо был необходим дополнительный ориентир для того, чтобы последовать за Орихарой. Шизуо не высказывает протеста, позволяет тянуть себя вперед, не пытаясь обогнать даже тогда, когда Изая, замедляясь, делает все больше пауз. Хейваджима лишь подстраивается, сокращая размах собственных шагов. Орихара ведет его обратно в спальню; добравшись до кровати, опирается на нее свободной рукой и тяжело садится на матрас. Он наконец отпускает Шизуо, ускользая из его хватки с той же легкостью, что и парой минут ранее, но, не давая опомниться, цепляет низ джемпера, стремительно стягивая его через голову. Хейваджима в открытую наблюдает за плавными изгибами его плеч и живота, за тем, как Изая, вынырнув из ворота, вновь поднимает на него взгляд. Шизуо двигается, не раздумывая: повторяет за ним, стаскивая майку доведенным до автоматизма маневром без стремления покрасоваться. Смахивая упавшие на лицо волосы, он ловит на себе чужой взор: глаза Орихары едва ли не чернеют на бледном лице, с полураскрытых губ срываются порывистые, частые вдохи. Хейваджима видит, как пальцы его впиваются в сбитые простыни, как на мгновение опускаются ресницы и кончик языка влажно скользит по губам, исчезая вновь. Изая поднимает взгляд, и Шизуо едва ли не отшатывается от плещущейся в нем жаркой смоли, ощущает его вес на коже, подобно настоящему прикосновению, содрогаясь от жалящих искр вдоль спины. Орихара тянется к нему, и Хейваджима откликается незамедлительно: падает на колено у края кровати, позволяя обхватить свой затылок пальцами, дернуть на себя. В лице напротив не отыскать ни капли напряжения — только мягкие, расслабленные черты, точно Изая молчаливо просит о поцелуе. Шизуо успевает прижаться к его рту лишь единожды, прежде чем он, отстранившись, опускается спиной на матрас, не сводя с него внимательных глаз. — Загляни в тумбочку, — слова Орихары глухо прорываются сквозь толщею раскаленной патоки, затопившей сознание. А затем тот кивает головой, указывая рукой в сторону прикроватного столика, и до Хейваджимы доходит. Он двигается не сразу, отворачивается от Изаи, который, пересев к изголовью постели, принимается за застежку джинсов. Это отвлекает. Шизуо хочется оглянуться, проследить взглядом за стягивающими брюки пальцами. Прилагая невероятные усилия, он возвращается к тумбочке; еще больше воли уходит на то, чтобы, выдвинув ящик, извлечь небольшой бутылек. Изая ерзает на матрасе, вновь привлекая внимание, выпрямляется, освобождая ноги от материала, и сбрасывает одежду на пол. Хейваджиму тянет к нему магнитом: он кладет руку ему на бедро, и тот содрогается, точно вместо тонкой ткани нижнего белья пальцы Шизуо натыкаются на голую кожу. Реакция эта возрождает старые сомнения, заставляет застыть в нерешительности, но в следующий миг Орихара подается навстречу: ведет кончиками пальцев по плечу и, проследив очертания ключиц, снова опускается на спину. Хейваджима движется следом, словно привязанный к нему прочной невидимой нитью. Изая откидывает голову назад, смахивая волосы с лица, и тянет его вниз. Целуя Орихару вновь, Шизуо с инстинктивной легкостью перебрасывает ногу через его колени и, опуская часть собственного веса, прижимает того к кровати. На краткий миг у Изаи сбивается дыхание; выгибая спину, он льнет вплотную к груди, и сосредоточенность Хейваджимы разлетается вдребезги, сопровождаемая глухим гортанным стоном. Прийти в себя снова оказывается сложнее: первоначальная опасливая осторожность улетучивается, вытесняемая ощущением теплого тела под собой. Пальцы ныряют под резинку белья, натыкаясь на горячую кожу и острый изгиб бедра, и Шизуо тянет ткань вниз, слегка отстраняется в стремлении избавить Орихару от последнего предмета одежды. Тот медленно сгибает одно из колен в попытке помочь и болезненно морщит от натуги лоб, едва ли оказывая большую услугу. Хейваджима двигается быстрее, оставляет его полностью обнаженным, и Изая широко отводит поднятое колено в сторону, точно в приглашении. Вновь поднимая взор, Шизуо наталкивается на бледную кожу, пробегающую вдоль внутреннего бедра слабо различимую дрожь, возбужденную плоть и сотрясающие грудь частые вздохи. Приоткрыв губы, Орихара смотрит на него с невысказанным темным огнем, и Хейваджима непроизвольно втягивает воздух в легкие, ощущая, как тот распирает грудь изнутри. Изая находит брошенный на простыни бутылек, который Шизуо забирает без лишних слов. Когда он, смочив пальцы жидкостью, закрывает бутыль и тянется к нему, Орихара глаз не прячет, ничего не говорит — лишь ноги его продолжают мелко подрагивать. Хейваджима не знает, куда деть вторую руку: положить ли под колено, опереться ли о кровать, но затем Изая ерзает, и он без раздумий кладет ладонь ему на бедро. Соприкосновение это пускает гудящий, глухой тремор вверх по руке, отсекая все пути к отступлению. Шизуо осторожен, чувствует стягивающий сухожилия конечностей адреналин и неконтролируемый трепет. Скользкие пальцы дотрагиваются до горячей кожи, и, стоит Орихаре содрогнуться, он тотчас забывает о сковавшей собственные плечи напряженности. Сердце заходится под ребрами, перехватывая дыхание, но Хейваджима, тем не менее, толкается внутрь, срывая с чужих губ шипение, заставляя Изаю судорожно отпрянуть. — Не останавливайся, — в ответ на незамедлительную гримасу, произносит тот, и в голосе его звенит до того непреклонным приказом, что рефлекторному протесту Шизуо так и не удается обрести ясные очертания. — Продолжай. Он тяжело сглатывает. — Я делаю тебе больно. — Ничего. — Сделав вдох, Орихара выпускает воздух с выверенной медлительностью. — Мне нужно расслабиться. — Он поднимает руку, сворачивая пальцы вокруг запястья покоящейся на его бедре кисти в подрагивающей, трепетной хватке. — Продолжай. — Следует секундная заминка; закрывая глаза, Изая выдавливает: — Пожалуйста. Спину Хейваджимы скручивает напряжением, а внутри инстинкты с разумом ведут битву за контроль над телом. Бессознательное шепчет отступить, разгладить прочертившие чужой лоб складки, избавиться от закравшейся в уголки губ мýки в страхе навредить. Но повисшее в воздухе пожалуйста все еще вибрирует пролившейся во всеуслышание отчаянной мольбой. Орихара не усиливает хватку на его запястье — расслабляет пальцы. Он все такой же горячий под его руками, и сам весь — острые углы и мягкая, тонкая кожа. Вдоль позвоночника Шизуо полыхает бурлящим желанием, жаждой обладать и неконтролируемым страхом причинить боль, но Изая продолжает лежать с разведенными в стороны коленями, сбивчиво и поспешно глотая воздух, и Хейваджима, в конце концов, решает поверить тому на слово: делая вдох, возобновляет движение. Их близость обезоруживает. Шизуо ощущает малейшие отголоски чужой реакции еще прежде, чем Орихара предупреждающе стискивает ему руку, сипло вдыхая, стоит пальцам Хейваджимы скользнуть излишне глубоко или быстрее необходимого. Он не в силах выровнять ритм дыхания из-за затопившей грудную клетку напряженности, впустить поток кислорода вниз к легким, когда Изая так судорожно сжимается вокруг него. Каждый раз, едва улавливая пробегающую по телу напротив дрожь, Шизуо замирает со сходящим с ума сердцем, что беспрестанно твердит: «Ты сделал ему больно, зашел слишком далеко теперь наверняка». Но Орихара не просит остановиться, вновь расслабляет ладонь на его запястье спустя пару мгновений, и Хейваджима толкается снова. Кажется, проходит целая вечность, нет, всего несколько ударов пульса. Он подстраивается, находит неспешный, аккуратный ритм, и Изая обмякает под ним, распластываясь на простынях, пока Шизуо, отстранившись, не добавляет еще один палец. Орихара снова зажимается, напрягаясь, но в этот раз отпускает себя гораздо быстрее. Вероятно, дело в самом Хейваджиме, что наконец сумел взять себя в руки. Происходящее видится чем-то неминуемым; медленным, уверенным движением вперед. Он растягивает Изаю, следя за тем, как черты его лица отпускает болезненная гримаса, на смену которой приходит нечто темное, жаркое, застилающее туманной поволокой глаза. Орихара часто, рвано дышит, то стискивая, то отпуская его запястье в ритм толчков. Хейваджима явственно чувствует, как вздымается и опускается его собственная грудь, точно легким мало окружающего их кислорода, что обращается раскаленным паром внутри. Изая до одури горячий, его ноги подрагивают так, словно их сводит усталостью от неудобного положения. А затем, делая вдох, он поднимает свободную руку, и Шизуо знает, куда тот потянется; выскальзывает из тела под собой прежде, чем Орихаре удается забраться пальцами под резинку его белья. Они не разговаривают, и тишина эта бьет по барабанным перепонкам не хуже утробного, раздраженного рыка Хейваджимы или привычного заливистого смеха Изаи. Это не кажется странным, не со всем тем временем, проведенным наедине за узкими кофейными столиками и в утреннем полумраке отельных комнат. Происходящее не выбивается из построенной их совместными усилиями картины, вливаясь в нее, подобно недостающему кусочку пазла. Шизуо цепляет второй край боксеров, тянет вниз, вторя чужому порыву, и они вместе избавляют его от последнего предмета одежды одним плавным движением. Хейваджима не ощущает смятения, едва ли чувствует обволакивающий обнаженную кожу воздух комнаты из-за скручивающего позвоночник предвкушения. Он сбрасывает белье на пол и, вновь заняв место у разведенных ног, обхватывает скользкой рукой свою плоть. Орихара кладет ладонь ему на бедро, отпускает запястье и, приподнявшись на локте, подбирается ближе. Но, стоит Шизуо податься навстречу, издает громкое, мучительное шипение, что пускает по телу Хейваджимы ледяные волны паники. Он тотчас замирает, сканирует лицо напротив в надежде отыскать корень проблемы. — Что случилось? — Все хорошо, — отвечает Изая, выталкивая слова сквозь сомкнутые зубы. Убрав руку с его бедра, он тянется к собственному колену. — Мои ноги… — Черт, — Шизуо отталкивается, выпрямляясь, и Орихара снова свистяще втягивает в себя воздух, пытается притянуть его обратно, но в итоге лишь кривится в страдальческой гримасе, вновь обхватывая колено. — Хочешь перевернуться? — Нет, — откликается он. — Так будет только хуже. — Продолжая морщиться, Изая прижимает сведенную конечность обеими руками к груди. — Черт. — Все в порядке, — начинает Хейваджима. — Все не в порядке, — огрызается Орихара, кривя губы в до того изломанном, жестком изгибе, что Шизуо едва замечает натянутость и эхо живых эмоций в сказанном. — Спустя все это время, и сейчас я… — Он замолкает, не позволяя словам прорваться вслух, и глаза его застилает дребезжащая осколками чувств тьма. Отводя взгляд, Изая останавливает его на поддерживаемой ноге, и на краткий миг лицо его принимает давнее, хорошо знакомое озлобленное выражение, что, как заточенное ненавистью лезвие бритвы, в этот раз оказывается направлено на него самого. — Изая, — зовет Хейваджима. Орихара взора не поднимает, но он все равно протягивает руку, кладет ее на нижнюю часть бедра, и тот, сотрясаясь, шипит вновь, от боли ли, от возбуждения, Шизуо не уверен. Он невесомо скользит ладонью выше, сжимает натруженные мышцы, и черты лица напротив разглаживаются, изгиб губ теряет ожесточенную резкость. Хейваджима заменяет хватку его рук одной из своих, и, откидываясь на спину, Изая снова встречается с его сосредоточенным, твердым взглядом. — Так нормально? Орихара отвечает не сразу; утвердительно кивнув, отзывается лишь спустя мгновение: — Да. — Хорошо, — устраиваясь удобнее на упругой мягкости матраса, Шизуо принимается за его второе колено. Изая морщится, едва не всхлипывая, но медленные, аккуратные движения и появившаяся желанная опора, в конце концов, выбивают из него облегченный выдох. Хейваджима переводит дыхание, осматривая их позицию: свои руки и Орихару с прижатыми к груди коленями, и, поразмыслив секунду, полувопросительно изрекает: — Тебе придется нелегко в таком положении. Изая выпускает за раз весь воздух из легких, не скрывая снова охватившего его воодушевления, и Шизуо знает наверняка, какой ответ получит еще прежде, чем тот прозвучит вслух. — Ничего, — голос Орихары срывается в наплыве адреналина. — Я справлюсь. Хейваджима не знает, стоит ли ему верить, впитывает не унимающийся в его теле трепет от тугого, запутанного в клубок предвкушения, подозревая: он скажет что угодно ради того, чтобы Шизуо продолжил. В итоге, он роняет короткое: «Ладно» и, наклоняясь, устраивает обе ноги Изаи на своих плечах. Тот горячо, протяжно выдыхает, и звук этот отзывается полыхнувшим жаром внутри. Хейваджима замирает на мгновение, пытаясь обрести равновесие; ритмы их заполошного, тяжелого дыхания сплетаются, не оставляя шанса отделить одно от другого. Он подается вперед, стоит Орихаре вновь обхватить его за запястье опирающейся о кровать руки. Они двигаются навстречу друг другу до того плавно и слаженно, точно тела их всегда были цепными шестеренками одного механизма. Сердце Шизуо грохочет под ребрами, голосовые связки немеют из-за нехватки воздуха и вдоль спины покалывает электрическим зарядом, словно под ладонями у него не теплая человеческая кожа, а оголенный, потрескивающий провод. Но Изая издает низкий, неясный стон, отличный от болезненного всхлипа или протеста, и Хейваджима толкается глубже. Орихара смыкает подрагивающие ресницы, как если бы безрезультатно старался защититься от бьющего в глаза солнца, и сжимается вокруг него. Пальцы его впиваются в сустав запястья тем сильнее, чем дальше проникает Шизуо. Его собственные мысли мечутся по кругу, концентрация плавится, затуманенная ощущением чужого тела под ним. — Изая. — Хейваджима был не намерен разрывать молчание, и голос его приобретает непривычно глубокую, низкую тональность, прокатываясь по внутренностям утробной вибрацией. — Ты в порядке? Орихара стискивает хватку. — Да, — отзывается он и, запуская вторую кисть в светлые волосы, сжимает пряди в кулак. — Не останавливайся. Шизуо повинуется. Его пульс беснуется ураганом в венах, кожа покрывается испариной, напоминая о былых схватках, вкусе крови и аромате металла. Только теперь им здесь нет места, как и жестокости — ноздри забивает запах их разгоряченных тел, и каждый язвительно-резкий ответ будит в груди обнадеживающее чувство уверенности вместо негодования. Изая не разжимает пальцев, не распахивает глаз. Хейваджима следит за тем, как с каждым толчком черты его лица омывает напряженность, она же заставляет, приоткрыв губы, задушенно глотать кислород и морщить лоб. Это не похоже на боль, и Шизуо не останавливается. Сложно не потерять себя в обретенном ритме, в изломленной линии ног на его плечах и прошивающей тело дрожи. Лишь при очередном движении, от которого Изаю сотрясает сильнее обычного, он вспоминает о чужой до сих пор нетронутой плоти между ними. Орихара держится за него и, кажется, прикасаться к себе и вовсе не намеревается, но Хейваджиме под силу, перенеся вес на одну из рук, второй обхватить его длину. Изаю подбрасывает, выгибая на простынях, и вырвавшийся из его горла глухой возглас сложно принять за что бы то ни было еще, кроме стона удовольствия. От звука этого сводит мышцы плеч, и Шизуо, усиливая хватку, начинает двигать рукой, сбивается с ритма толчков, следя за калейдоскопом эмоций на лице Орихары. Того бьет дрожь с каждым движением, ожесточая черты, прежде чем затопить их жаром наслаждения. Хейваджима не может привести дыхание в порядок, замедлиться хоть на секунду, подумать о чем-то за пределами нынешнего мгновения, как не может сосредоточиться на окружении, когда тело под ним из раза в раз заходится в безотчетном трепете. Это знакомо, подобная зацикленность откликается, как размытое эхо, как запах давно канувшего в небытие воспоминания, смазанным чувством ностальгии. Грубо впиваясь в кожу запястья, большой палец Изаи ловит его пульс в ловушку, вызывая далекую, мимолетную вспышку боли. Шизуо ощущает, как он натягивается, словно звенящая струна, весь разом подбирается, точно в стремлении дотянуться до чего-то за пределами досягаемости. Орихара конвульсивно сгибает ноги, напрягая плечи, и на краткий миг выражение его лица искажается неотличимой от боли агонией. Успей Шизуо запаниковать, тотчас бы остановился, но на смену мýки приходит невообразимая мягкость. Рвано растягивая слоги, Изая стонет: «Шизуо» и, кончая, содрогается в его хватке. Хейваджима задыхается, переживая чужой оргазм, как свой собственный, и сам срывается в бездну. Со спины окатывает кипятком, и, сжимая в кулак простыни, он хрипит: «О Боже, Изая», стоит первому уколу удовольствия отправить в забвение его осознанность. Его потряхивает, зрение со слухом на пару отказывают на несколько кратких мгновений, оставляя его лишь во власти разлившихся в воздухе и осевших на языке металлических ноток, но и этого Шизуо достаточно. Он приходит в себя постепенно. Сперва возвращается зрение — Хейваджима моргает, натыкаясь взглядом на простыни, а затем наконец переводит взор на Орихару. Тот, приоткрыв губы, сверлит расфокусированными глазами потолок. Его скулы горят огнем, волосы спутаны, и ресницы отбрасывают тяжелые тени на щеки, точно Изая не в состоянии вспомнить, как вновь взять себя в руки, придавая лицу более осмысленное выражение. Делая вдох, Шизуо разрывает тишину: — Изая. — Моргая, тот опускает взгляд на него; в глазах зарождается крохотное подобие сосредоточенности. — Я собираюсь двигаться. — О, — роняет Орихара. — Да. Отпуская стискиваемое до этого запястье, он цепляется за волосы. Хейваджима опирается обеими руками о матрас и, наклоняя голову, покидает его тело так аккуратно, как только может. Изая непроизвольно шипит, сжимая пальцы, но ничего не говорит. Шизуо отстраняется, намереваясь снять ноги Орихары с плеч, и тот, все-таки выпутывая ладони из его прядей, откидывается на постель, однако, едва Хейваджима успевает закончить, тянет его обратно. Он тяжело заваливается вперед, на разворошенные простыни, и Изая тотчас разворачивается к нему, кладя обе руки на затылок. Взор Шизуо лениво скользит по его лицу, задерживаясь на багрянце глаз, влажных губах и бьющейся на шее жилке. — Ты в порядке? Рот Орихары медленно растягивается в сияющей, затаившейся эхом в уголках глаз и открывающей вид на тонкую полоску белых зубов улыбке. Сказанное им «Да» звенит переливом рвущегося наружу смеха. — Все хорошо, Шизу-чан, ты не сделал мне больно. В прозвучавшем спрятана ирония, Хейваджима знает. Он слышит ее в чужом голосе, чувствует на себе, подобно весу их обоюдного прошлого, обретающего форму благодаря воздуху Икэбукуро. Понимание это не в силах вытеснить из груди облегчение и жар из вен от порхающих по его коже пальцев и дыхания у самых губ. — Хорошо, — отвечает Шизуо и, положив кисть на острый изгиб бедра, склоняется за поцелуем. — Я рад. Заглушенный смех Изаи оседает искренностью на языке.