всё, что мы здесь делаем

Честное слово, Максим никогда столько не работал в жизни. Точнее, не работал над музыкой. Ему казалось, что в студии он находился 24/7, засыпал там и просыпался, записывался, играл на инструментах. А ведь прошло всего несколько дней. Свобода самому себе удивлялся — и как ему не надоело еще? Обычно его не хватало на подобные подвиги. Срывался, психовал, бросал. Теперь же начал привыкать — вот это новости — к ошивающейся вокруг компании PLC. Шумные и навязчивые поначалу, они оказались совершенно другими — понимающими, слушающими, наслаждающимися всем, что делают. Подкупили они Макса чем-то, он начал постепенно оттаивать. Конечно, не было все так радужно. Он не был бы собой, если бы не позволял себе чисто свободовских выходок. Уйти из комнаты в самый разгар разговора, забиться в угол балкончика и курить, стряхивая пепел вниз, прикрыть глаза, остаться наедине с тишиной. Приползти в студию после обеда, закрыв лицо капюшоном толстовки, и потягивать коньяк из фляжки. Возмущаться громко по поводу и без, просто потому что это казалось правильным в данный момент. И спорил, бесконечно огрызался с PLC. Сергей был, на его взгляд, совершенно невыносимым. Максим то, Свобода это. Конечно, это был его дом, и это он Макса пригласил сюда, но это не означало, что он автоматически становился правым в некоторых вещах. Его, несомненно, окружали хорошие люди, но тот факт, что все и каждый знали о том, что Свобода — музыкант, тревожил Максима. Он не удивился бы, узнав, что каждая собака Краснодара знает теперь о «госте из Владивостока» и слышала хотя бы одну его песню. Но самое противное, что Анисимова волновало мнение даже этих собак, если бы оно было у них — ему казалось, что выходит все из рук вон плохо, что несмотря на часы в студии, песни кажутся незаконченными, хромыми и какими-то слишком сырыми. Последнее время он начинал думать, что зря все это затеял. А вот Сережа был с ним категорически не согласен, убеждал, ругался, «пинал» его вечно. Делай, делай, Свобода, иначе точно прогорит. Не смей в себе сомневаться, ты сдурел что ли? Максима это выводило из себя. На все это накладывались сущие мелочи, без которых, наверное, ни одно совместное существование не могло бы обойтись. — Сережа, блять, ты опять выпил мой коньяк? Свобода пристрастился к этому пойлу в последнее время. Несомненный плюс того, что большую часть времени он был под веществами. Пусть под слабыми, краснодарскими, но в этом и была вся соль. Он мог прикрыться от мира легкой дымкой из алкоголя, смягчающей немного углы и делающей картинку его чуть ярче. Почему-то PLC стремился всегда его этой радости лишить, прикладываясь к бутылке на пару с Максимом. К бутылке Максима. — Свобода, какого хуя ты стряхиваешь пепел в мой фикус? — недовольный голос PLC слышен с другого конца комнаты. — Мне его жена подарила. — Правда? — Макс сделал вид, будто удивлен — приподнял одну бровь. Хмыкнул, протянул руку и снова потряс сигаретой над цветочным горшком. — Что-то я ее не наблюдаю поблизости. И вообще, перегной там, все дела — полезно. Откуда-то послышались тихие смешки Эрика-Маугли, который сам не прочь был иногда воспользоваться несчастным растением как пепельницей. Правда, Максим заметил, что помимо этого он с особым остервенением тушил сигареты о листья фикуса. Это можно было заметить только если отодвинуть цветок от стены и повернуть его. Максим углядел в этом скрытые мотивы парня, но расспрашивать о них не стал, а уж тем более, рассказывать об этом Сергею, иначе месть могла бы оказаться страшной. — Максим, не грызи медиатор, Эрик тебя придушит, — прошипел PLC, воровато оглядываясь на дверь студии. Макс медленно вытащил медиатор изо рта, убрав его в карман своих штанов. Ничего, он скажет мальчишке, что снова посеял где-то. Это будет лучше, чем признаваться в почти детском желании тянуть в рот всякое: ручки, карандаши, медиаторы вот. Но даже несмотря на все это, Максим начал потихоньку свыкаться со всем этим — музыкой, Краснодаром, PLC и его компанией. Все шло как-то правильно, что ли. Сойдет — говорил сам себе Анисимов. Вылазки в город Максима радовали. Конечно, было немного некомфортно передвигаться по улицам, чувствуя себя частью толпы школьников-переростков. Человек десять-пятнадцать, они всегда ходили чуть ли не парами за руку — довольно необычное зрелище. В этот раз пошли только парни, семь человек вместе с Максимом. Они решили дойти до ближайшего места, где можно будет взять на вынос чего-нибудь поесть. На пути им попалась небольшая закусочная, слишком тесная, чтобы забиваться туда всей толпой только ради заказа, поэтому, они отправили внутрь Хасана, а сами остались ждать снаружи. Опершись на кирпичную стену заведения, Макс закурил, не пытаясь влиться в разговор. Немного погодя он заметил женщину, нарезающую вокруг них круги. Она почти прошла мимо, но что-то заставило ее остановиться, внимательно всмотреться в стоящих у входа. Теперь она ходила, рядом, прищуривалась, будто кого-то высматривала. Потом всплеснула руками, охнула на всю улицу и уверенно двинулась в их сторону. Максим бы с радостью отошел назад, если бы за спиной не было стены — настолько угрожающим казался ее вид. — Наркоманы гребаные, твари! — воскликнула она, замахиваясь своей сумкой. Максиму понадобилось пару мгновений, чтобы понять — она обращается к ним. — Как вам не стыдно на улицах появляться, а? — Женщина, мы вас не знаем, отъебитесь, — почти мягко произнес Бабич. — Да что ты говоришь? — ядовито усмехнулась она, подходя почти вплотную. Свобода готов был поклясться, что почувствовал перегар, пахнувший от нее, но под кайфом она явно не была. — В суде давно был, паршивец? Я добьюсь, чтобы вас пересажали всех, вот увидите. Максим заметил, как Эрик, косясь на женщину, аккуратно задвинулся за спины остальных. Это не укрылось и от её взгляда, и тут она будто с цепи сорвалась. Под дружный поток матов со стороны ребят, она двинулась в сторону парня, размахивая руками и осыпая того проклятьями. — Такие как ты вообще не должны жить, — кричала она, пока мужчины оттаскивали ее в сторону. — Торчок, мразь. Леру убил, а сам разгуливаешь по земле, живой. Лучше бы ты сам сдох, слышишь меня? — Так, нахуй иди, сумасшедшая, — прорычал Женя. — Иди отсюда, пока полицию не вызвали. Тебе же хуже будет. — Сгорите в аду со своей наркотой, сторчитесь и сдохнете, — прошипела в их сторону женщина, плюнув на землю. Оглядываясь за спину, она побрела туда, куда направлялась изначально. Макс подумал, что ей просто не хотелось ввязываться в драку с кучей взрослых мужчин, которые к тому же, грозились вызвать полицию. Впрочем, она цели своей достигла — стоящий рядом Эрик стал похож на привидение. Сам побелел, как бумага, а взгляд потух. Он сразу стал казаться на несколько лет младше, Максим впервые его таким видел. Парень отмахнулся от похлопывающего его по плечу PLC. — Нормально, — ответил он и будто бы даже стал похож на прежнего себя. Об этом все забыли буквально через пять минут, когда в дверях показался Хасан с пакетами. Но Максим переваривал все это по дороге в студию, и даже там, слушая как Эрик наигрывает на гитаре что-то заунывное, убаюкивающее и погружающее в приятную эйфорию. Но Свобода не мог отделаться от чувства, будто за этой мелодией что-то стоит. Чем дольше он ее слушал, тем менее приятной казалась она ему. Была в ней какая-то тревога, надрыв. Макс, конечно, никогда не думал об этом, но если бы кто-то написал похоронный марш для гитары, он звучал бы именно так. Он слушал и думал о том, что буквально час назад этого человека назвали убийцей, наркоманом — наверняка за музыку. Если остальные были в порядке, то Максим задавался вопросом: неужели именно так их видит рядовое население? Торчки, чье дело разрушает человеческие жизни, производящие на свет нечто опасное? Преступники, которые должны сидеть в тюрьме? Преступники… Все это насколько не укладывалось в его голове, что Свобода в очередной раз подскочил на ноги и, подцепив со стола пачку сигарет, отправился на балкон — курить. — Что-то ты загрузился, Свобода, — Максим услышал насмешливый голос PLC, когда начал курить уже вторую сигарету. Тот уселся рядом, выдыхая в сторону парня плотное облако пара, пахнущее терпким чаем и, кажется, ягодами. — Это по поводу той ебанутой? — Да в смысле ебанутой, усатый? — возмутился Максим. — Она сказала, что у нее умер кто-то, что… он правда кого-то убил? — взгляд Анисимова переместился на дверь за спиной Сергея. — Больше слушай, — фыркнул мужчина, закатив глаза. — Если это ее версия случившегося, не значит, что она правильная. — А есть правильная? — недоверчиво протянул Максим, делая затяжку. — Есть другая, — ответил Сергей. — Какое-то время назад Эрик привел к нам девчонку, Леру. Примерно его возраста, красивая, яркая. Не знаю, где они познакомились, но общались довольно долго, прежде чем она узнала, чем мы тут занимаемся. Все было нормально — она с нами тусовалась, в Эрике души не чаяла — сдружились они. Я даже сам не заметил, как она тоже начала играть. На гитаре бренчала часто, — PLC улыбнулся, но как-то печально. — А потом пропала с радаров. Мать ее узнала обо всем этом, дома закрыла. Кто-то говорит, что даже избила на пару с отцом, но я точно не уверен. Эрик пытался пару раз приходить к ним, но его на порог не пустили даже, обматерили и послали. Короче, прошло некоторое время, а потом мы узнали, что она вышла в окно. Максим агрессивно потушил окурок о бетонный пол и бросил его в жестяную банку, служившую пепельницей и урной одновременно. Неприятная история. Нечего сказать. — Мать решила, что это все из-за веществ, из-за музыки. Полиция нашла у нее и то, и другое. Она тогда заявление в полицию написала на Эрика, обвинила в том, что он ее дочурку довел до суицида. Случись все это в другом городе, он давно бы уже сидел за распространение веществ, не говоря уже обо всем остальном. — Ты его вытащил что ли? — Конечно, полосатый, — пожал плечами Сергей. — Он этого не заслужил. Да и извелся он весь, ему тогда было очень плохо. До сих пор полицию на дух не переносит. А девчонка… с такими-то родителями. Кто знает, как долго это сидело в ее голове. Мне кажется, музыка, наоборот, как-то помогала. Жаль ее, конечно. — Поэтому мать ее так вас ненавидит? Потому что считает, что Эрику все с рук сошло? — Максим нахмурился. — Еще бы. Надо же кого-то винить в произошедшем. Они еще немного посидели вдвоем. Потом PLC скрылся за дверью, оставив Максима наедине со своими мыслями. Он вдруг вспомнил собственную маму. Вспомнил, что слишком давно ей не звонил. Вспомнил, как сильно она была расстроена, когда нашла у него в комнате диски с музыкой. Даже плакала, с надрывом умоляла его это занятие бросить. Потом сказала, что просто боится за него безумно, что дело это опасное. Что лучше бы он, конечно, занимался чем-то другим. Она будто что-то знала, поэтому отреагировала именно так — без запираний Максима в комнате, без упреков и криков «ты больше не мой сын». Ему, наверное, с нею повезло крупно. Отец не знал, а если бы и знал, то принял бы его тоже, так Максу казалось. Но ведь это его родители. Сколько кругом таких же людей, как эта женщина — менее понимающих, более враждебных, готовых разорвать их на мелкие кусочки за все, что они делают? Максим грустно усмехнулся самому себе. Слова PLC о том, что музыку принимают все больше и больше людей, казались ему теперь чем-то надуманным. Может быть так и будет. Когда-нибудь. Может быть, люди увидят в ней нечто другое, не просто наркотик. Когда-нибудь. Только не сейчас. Анисимов потер глаза руками, поднялся на ноги. Прошел к себе в комнату, минуя шумное помещение, служившее местом сбора для всех. В студию спускаться не стал, отправился дальше. Вытащил из ящика стола свой блокнот, потрепанный, страшненький. Ручки поблизости не нашел, поэтому писал огрызком карандаша, который нашел где-то на столе. Забирай мои строчки, Струнами тоже возьми. Текст, написанный дальше, был перечеркнут карандашом несколько раз так, что тот отпечатался на следующей странице. Мне нужно ускориться И написать о любви. Три этажа вниз Я лечу на карниз.