всё, что мы здесь делаем

Кончик тонкой чёрной ручки с неприятным скрипом бегал по белому листу бумаги. Максим сидел под фикусом в гостиной, с ногами забравшись в кресло. Он рисовал. Удивительно, конечно, такое с ним случалось редко. Рисунок, правда, выходил совсем простеньким, даже дилетантским, но и Свобода не рассчитывал на звание художника всех времен. Он уже несколько минут к ряду упорно выводил камешки. Обычно он в своих набросках никогда не уделял внимание деталям, отчего они выглядели как работы пятилетки. Главное для него — выплеснуть свои мысли, отдать их куда-то, избавиться от них. Или наоборот — запечатлеть момент хоть где-то, помимо своей собственной памяти. Когда слова казались не к месту, а думать не было сил, на помощь всегда приходила бумага. Сейчас на её белоснежной глади вырисовывались очертания гор вдалеке, узкая извилистая полоса берега и посередине, как вишенка на торте — маяк на каменной насыпи. Он выделялся сразу, и, взгляни на набросок кто-то другой, он сказал бы без промедления, что именно маяк — главный герой. Берег, горы, даже море были всего лишь безликими линиями и контурами, слишком схематичными, чтобы считаться полноценными частями рисунка. Маяк же был нарисован почти идеально по сравнению с ними, разве что игры света и тени недоставало, равно как и навыков Максима для их воплощения. Каждый камешек насыпи он прорисовал детально, будто бы от этого зависела устойчивость его нарисованного маяка. Сегодня он снова вспоминал дом. Атмосфера кругом слишком давила, неважно, что именно Максим сделал её таковой. Он намеревался отрицать свою вину до последнего и зыркал неприветливо на каждого, кто проходил мимо. За исключением, наверное, Эрика, потому что последние несколько дней он выглядел так, что даже Максиму, не особо жалующему обнимашки и телячьи нежности, хотелось сгрести его в охапку и хорошенько обнять. Но мальчишка его — да и всех остальных — будто избегал. Приклеился к PLC и не отходил от него ни на шаг. Максиму это казалось странным. Даже с учётом их отношений, выходящих за рамки рядовой дружбы, в последнее время он вел себя очень подозрительно. Серёжа, как курица-наседка, носился с пацаном чуть ли не со слюнявчиком, а Эрик, в свою очередь, стал каким-то нервным, дерганным и в целом выглядел так, будто этот самый слюнявчик ему был очень нужен. Он даже на улицу выходить перестал, ошивался в доме и во дворе, но всегда в компании кого-то из ребят или с Софой. В основном, конечно, с ней. Максим все это замечал, но подумал, что все дело в недавней ссоре с Трущевым. Мало ли что у них случилось и как это решилось. Его в происходящее посвящать не спешили, а сам он гордо задрал нос и решил для себя, что выяснять он ничего не будет. Обида противно скреблась в груди, но Свобода её упорно копил. Он вздохнул тяжело и вывел последний камушек. Удовлетворённый результатом, он уставился на рисунок и залип минут на пять. Потом поджал губы, задумался. Через некоторое время на листе появилась надпись, выведенная неровным почерком: «однажды до нас построят метро, и кто-то будет жить в Москве, но так далеко, что из окна его дома будет видно легко, гостиницы Китая и лодки браконьеров из Северной Ко…» — Ты чего опять такой кислый, Свобода? — бодрый голос Южного заставил Макса подскочить на месте, не закончив строку. — А ты, как всегда, чересчур весёлый, — нахмурился Анисимов, глядя исподлобья на акулью улыбку собеседника. — Неужели всё из-за тусовки? — Естественно, — фыркнул Женя, — хоть какой-то движ, наконец-то! — То есть до этого «движа» не было?! — Максим пальцами изобразил кавычки и непонимающе вскинул брови. — Такого? Не, — Южный довольно покачал головой, заставляя Максима испытать особое желание закрыть свой блокнот и запустить им прямо в эту счастливую рожу. Мысль о том, что он попал в сумасшедший отряд самоубийц посещает его вновь. Почему только он так трясётся? — Ну вот иди и готовься, — прошипел Максим, даже не пытаясь скрыть свой настрой. — Да мне только рот закрыть, и я готов, — хихикнул Женя. — А ты бы относился ко всему этому попроще. Расслабься и получай удовольствие, Макс, — сказав это, Южный вновь одарил парня своей пугающей улыбкой и исчез в глубине дома. Свобода только вздохнул. Он уже несколько раз пытался настроить себя на позитивный лад, но все это не работало совершенно. Макс просто убедился в том, что позитив и он — вещи несовместимые. Хотелось бы ему помогать остальным, ходить таким вдохновленным и радостным, но не получалось. Не получалось так же, как забыть родной дом, как не думать о возвращении туда. Как не вспоминать усатое лицо с полуприкрытым глазом? Сбивающуюся тугую повязку на ребрах и совсем старческое кряхтение, не вызывающее желания — в кои-то веки — об этом шутить. Максим сам себя пугал тем, что эти картинки все еще стояли перед глазами. Даже сам Трущев, казалось, и думать забыл о произошедшем, чего тут говорить обо всех окружающих. Анисимову не нравилось собственное состояние, но ничего с этим сделать он не мог. Посидев еще несколько минут в кресле, Максим отправился в студию, смирившись с тем, что вдохновение убежало от него в обнимочку с Женей. Не придумает что-то новое, так хоть отработает старое, тем более, что «Ускориться» так и требовала к себе пристального внимания. С вечеринкой или без, песню эту он хотел бы довести до ума. К тому же в этом была огромная польза — занимаясь музыкой, он отключался от мира, забывал о своих переживаниях, заботясь больше о звучании песни, чем о тяжелых мыслях в своей голове. Дверь студии была открыта настежь. Там обнаружился PLC и, конечно, Эрик, которого сложно было застать где-то вне радиуса десяти метров от мужчины. Мальчишка обнимал электрогитару — нечастую гостью в их доме, сидя на табурете, а Сережа сосредоточенно копался в компьютере, бормоча что-то себе под нос. Эрик периодически проводил пальцами над струнами гитары, извлекая из нее тихий «трунь». Мужчина качал головой. — Мм. Снова нет, — произнес он в очередной раз. Максим замер, опершись плечом о дверной косяк. — Попробуй вот так… — ответил ему Эрик громко, а потом подошел к столу и что-то тихонько промурлыкал, указывая пальцем в монитор. — Зачем? — лицо Трущева осветила улыбка. — Не знаю, — хихикнул Эрик, а Максиму вдруг показалось, что он вот-вот прервет какую-то очень интимную сцену. — Доброго вечерочка, — кашлянул он, растягивая губы в улыбке. — О, Максим, — Эрик даже будто рад ему был. — Свобода, — поприветствовал его Трущев. — Есть что? — Ага, — кивнул Макс. — Ускорицу доделать хочу. Я придумал немного другие строчки. — Отлично, — хмыкнул PLC. — А вы что делаете? Не прерываю? — Максим устроился на диванчике, а Эрик отставил в сторону гитару и уселся рядом с ним. — Мы так, балуемся, — ответил он, закидывая ногу на ногу. — Пробуем новое. — Послушать хочешь? — выражение лица Сережи Максим описал бы как «странное». Или «сейчас-ты-охуеешь». Или «я-сделал-хуйню-но-я-обожаю-ее». Трущев обожал демонстрировать свои песни. Даже те, которые были еще совсем не готовы и те, которые не будут готовы никогда — наброски без мелодии, мелодии без текста, строки с битом, слепленные на коленке. Максиму казалось, что Сереже не было никакого дела до того, что подумают об этом другие, и одновременно с этим, он будто на мнение этих самых других опирался, менял что-то, переставлял, переписывал. Анисимов ему искренне завидовал в этом плане. Сам бы он, разочаровавшись, выбросил бы песню в Корзину. Хотя, иногда его критика подстегивала, и он с бараньим упорством доводил начатое до конца. Просто назло. Пепел падает на постель Ты не ждешь уже новостей Черный минивэн Ветер перемен Пробирает до костей. Эрик заинтересованно заглянул в лицо Максима, ожидая его реакции, пока PLC включал песню. Анисимова надолго не хватило — невозмутимое выражение слетело с его лица после первых же секунд. Он, не привыкший слышать что-то подобное от Сережи — да и в принципе, если быть до конца честным — так и просидел с большими глазами до самого конца трека. Закончился он как-то резко, неожиданно, и Максим понял, что хочет продолжения. — Нихуя себе, усатый, — только и смог выдохнуть он, глядя на улыбающегося во все тридцать два Трущева. — Это че такое было? — спросил он у Эрика, но тот лишь пожал плечами, довольно улыбаясь. — Балуемся вот, полосатый, — прокомментировал PLC, сияя, как новогодняя гирлянда в быстром режиме. — Охуенно балуетесь, ничего не скажешь, — хмыкнул Максим, все еще находясь под впечатлением. — Понравилось? — Еще бы. — Я же говорил, что получится круто, — произнес Эрик, глядя на Сережу. — А я не сомневался, — ответил тот. — Ну, Мась, выкладывай. После этого Максим потерял счет времени — еще одна вещь, за которую он так любил музыку. Время за ней летело совершенно незаметно, проходили не часы, а будто минуты. Они перезаписали партию Максима и добавили немного гитары — не пропадать же добру Эрика — в припев. Попробовали собрать все вместе самостоятельно. Анисимов чувствовал, как в груди приятным теплом разливается удовлетворение — ему по-настоящему нравился результат работы, а хитрость усатого и его куплет будто не бесили совсем. Когда это он стал таким податливым в своем творчестве? — Споем? — предложил вдруг PLC. — Что? — нахмурился Максим, честно не соображая, что хочет от него мужчина. — Ну, песню, — Сережа махнул рукой в сторону компьютера. — Одно дело слушать запись, а совсем другое — спеть самому. — Ну, давай, — пожал плечами Максим. Для него небольшие импровизированные концерты стали частью его краснодарской жизни. Редкие посиделки в компании не перетекали плавно в студию, где все устраивались на любой подходящей горизонтальной поверхности, чтобы послушать музыку. На первый план выходил, конечно, Трущев с его маниакальным желанием демонстрировать музыку, но он все чаще и чаще пинал Макса, чтобы тот не засиживался в углу, а выползал и тоже что-то исполнял. Анисимов поначалу ворчал и отнекивался, но постепенно втянулся. Мои сильные стороны В песнях поломанных Я успею ускориться. Сколько они еще просидели, разбирая песню по кусочкам, повторяя ее снова и снова, Максим ответить затруднялся. Но, раз ему захотелось курить — довольно много. Еще одна краснодарская привычка, но ее Максим сваливал на вещества Южного. Тот, впрочем, ничего не отрицал. «Мы же не знаем, как это работает, — отвечал он, — можем только догадываться». — Макс, — как-то слишком скромно произнес Сережа, стоило им остаться наедине на балконе. — Ты что задумал? — тут же среагировал Максим, прищурив глаза. — Споем Ускорицу на тусе? — осторожно, будто боясь спугнуть его, ответил PLC. — Ты серьезно? — поднял брови Свобода. — Более чем. — Сережа… — Что? — Ты же знаешь, как я отношусь к этому. — Так может стоит пересмотреть свое отношение? Максим посмотрел на него, как на маленького ребенка. Трущев был упрямый, как стадо баранов, точно так же, как и Анисимов. Парень вздохнул. На одной чаше весов лежала охуенная песня, которая очень нравилась ему, и он очень хотел бы спеть ее для других, но на другой чаше — злополучная тусовка, которая, как кость в горле, мешала Максиму дышать. Он сам себе надоел уже своим отвратительным отношением ко всему происходящему, но сделать ничего не мог — не хотел, точнее. Он планировал сохранять свою позицию до конца. — Макс? — Посмотрим. — Отлично. — Эй, я не сказал, что согласен. — Да, но ты не сказал, что не согласен. Больше в тот вечер они к этой теме не возвращались. Максим предпочел забыть об этом ровно до того момента, как он переступит порог клуба, или где они там будут «развлекаться». Но не думать не получалось, поэтому Анисимов, отложив пока в сторону все свои наброски и начатые песни, сосредоточился полностью на Ускорице. Наигрывал ее на синтезаторе в своей комнате или включал инструментал в телефоне, тихонько подвывал, играл со звучанием и стилем. Пытался достичь какого-то своего идеала, который казался недосягаемым. Перед днем Икс он вырубился уже под утро. Макс хотел выспаться как следует, но у его вдохновения были совершенно другие планы. Всю ночь он просидел у себя в комнате, на высоком стуле, согнувшись над синтезатором. Никто не прерывал его, разве что в какой-то момент в помещение просочился Эрик и уселся на пол прямо рядом с Максимом. — Какие люди, — пробурчал Анисимов, — и без охраны. — Ма-а-ась, — протянул Эрик, будто извиняясь. В последнее время они общались не так близко, как раньше, когда мальчишка мог целыми сутками крутиться вокруг Максима, помогать ему и периодически вставлять свои язвительные комментарии. — Что с тобой происходит вообще? — нахмурился Макс, разминая затекшую спину. Эрик ничего не ответил, только сжал губы и уставился куда-то в пол. Вздохнул и вытянул ноги, устраиваясь поудобнее. — Ничего, — произнес он, наконец. — Ну да, — Анисимов покачал головой. — Забей, Макс, — весь вид Эрика говорил о том, что обсуждать он ничего не хочет, совсем. — Уже, — Максим вернулся к синтезатору и наиграл крутящийся в голове мотив. Он, конечно же, не забил, но донимать Эрика вопросами, когда он смотрел вот так, было бы настоящим кощунством. Будь на его месте Сережа, он бы не отвертелся от допроса с пристрастием, но мальчишку хотелось оставить в покое. — Как тебе? — Мне нравится, — улыбнулся Эрик и тут же подскочил на месте. Встал на колени и подполз к синтезатору, — но я бы добавил еще и вот это, — повторив очень точно мелодию Максима, он добавил к ней пару нот и, довольный результатом, вернулся на свое место. — Я подумаю, — хмыкнул Макс. Эрик просидел с ним еще немного, а потом ушел, потрепав его по распущенным волосам, вызвав у Максима настоящий шок — это он зачем сделал? Свобода наиграл снова свою мелодию, потом снова и снова, но уже так, как ее сыграл мальчишка. Наверное, так и вправду будет выигрышней. Он еще обязательно подумает и над одним, и над вторым вариантом. В итоге, провозившись до утра, он дополз до кровати и вырубился, не потрудившись даже переодеться. Серое пространство квартиры давило со всех сторон. Они специально подбирали светлую, уютную, просторную, но сейчас от этого будто не осталось и следа. Враждебный настрой обитателей будто перекинулся на саму квартиру, и даже солнце, светившее в окно, не слишком спасало положение. Из окна доносилась какая-то слишком знакомая мелодия, будто кто-то очень фальшиво играл на пианино. Максима это почему-то даже не удивляло. — Макс, ты вот это серьезно, да? — строго спросила Лиза, буравя парня внимательным взглядом. В руках она держала флэшку и пакетик с парой голубых капсул. Максим внимательно наблюдал за ними взглядом — это все, что у него было, все, что он мог себе позволить. В том числе из-за нее, из-за Лизы. — Нехорошо копаться в чужих вещах, ты знала? — спокойно ответил Максим. С Лизой спорить — себе дороже, и пока ему хотелось сохранять нейтралитет. Но только пока. — Нехорошо? — голос девушки дрогнул, в нем появились истеричные нотки. — Максим, нехорошо наркотой барыжить, музыку делать. Ее тут… дохера. Ты говорил, что это был всего один раз. — Он и был, тебе откуда знать? — попытался соврать Макс, надеясь, что у нее не хватило ума на самом деле открыть файлы и прошерстить даты из записи. Ошибался. — Правда? Непохоже, Максим, они все в разные даты записаны, — ответила Лиза, нехорошо усмехаясь. — Лиз… — произнес парень едва слышно. — Максим, ты обещал. — Лиза… — Ты говорил, что тогда был последний раз, что ты не притронешься больше. Врал мне, да? — Лиз, блять, не так все просто, ты же знаешь. — А что тут сложного, Макс? Надо было отправить тебя в рехаб, когда была возможность. — Какой рехаб, ты сдурела что ли? — Максим начинал потихоньку вскипать. — Обычный. — А ты не подумала, на что жить будешь? Не задумывалась, откуда у нас деньги?! Красивое лицо Лизы на мгновение удивленно вытянулось. Она, видимо, не задумывалась о таких вещах совершенно. — Ты же работаешь, Макс, — произнесла она тихонько. — И зарабатываю прям вот на эту квартиру? На те продукты, что мы едим, на ту одежду, что ты покупаешь? Серьёзно, Лиз? — То есть врал, да? — Получается, врал. Мелодия за окном нарастала до пугающей громкости. Максу хотелось выглянуть туда, посмотреть на неразумного музыканта, посреди бела дня решившего показать свои умения. Но он не мог отвести взгляда от Лизы. Не мог не смотреть как она, будто в замедленной съемке, поджимает губы, пытаясь не расплакаться, порывистыми движениями стаскивает с пальца кольцо, которое он подарил ей за пару недель до этого; как, крикнув что-то, она бросает его на стол; как отрикошетив от толстой столешницы, украшение «прыгает» в окно. Максим почувствовал, как кто-то настойчиво дергает его за рукав. Обернувшись, он вновь увидел медсестру Кристину — имя бросалось в глаза, жирными черными буквами выведенное на бейдже — с теплой улыбкой заглядывающую ему в глаза. Он стоял у окна в больничном коридоре. За окном — солнечная погода, кругом — запах лекарств и множества пациентов. Парень нахмурился, ожидая подвоха. — Пора на процедуры, Максим, пойдем, — мягким тоном произнесла девушка, увлекая его за собой. — Сам пойдешь или тебе понадобится помощь? — Сам, — буркнул Макс, прекрасно улавливая угрозу в ее фразе. — Как ты себя чувствуешь? — Отлично. Все еще не понимаю, зачем я тут. — Лечиться. — Я не болен. — Наркомания — это болезнь. Тебе нужно осознать это, чтобы начать исцеляться. — Я не наркоман. — А кто ты? — Музыкант. Звонкий смех девушки неприятно ударил по ушам, отражаясь от кафельных стен коридора. Она посмотрела на Максима, как на нашкодившего ребенка — насмешливо, с плохо скрываемым снисхождением. Мол, он у нас дурачок, и ладно, перебесится. — Все вы здесь «музыканты», — вздохнув, уже спокойнее ответила Кристина, продолжая вести его куда-то. — Но это мало что меняет. Вы здесь, чтобы лечиться. Максим послушно плелся за девушкой, по дороге заглядывая в открытые двери. Возле одной из них он резко остановился, едва сдержав победный вопль. В просторной палате он заметил Сережу и его друзей, собравшихся за одним столом. Он рванул туда, попутно замечая, что усатый с пацанами играли в карты — переговаривались оживленно, хохотали и вообще, отлично проводили время. — Сережа, блять, — выдохнул Максим, касаясь плеча мужчины. Заметив его, тот удивленно поднял брови. — О, Свобода, и ты тут? — с улыбкой спросил он. — Садись, мы заканчиваем уже. — В смысле заканчиваем? — Чего? — Давай без этого, Серый. — Усатый, они нас тут за наркоманов считают, — начал Максим, оглядываясь на Кристину, которая внезапно куда-то пропала. — Лечить хотят. — О чем ты, полосатый? — теплая ладонь PLC легла на лоб Анисимова, прощупывая его на жар. — Вроде не горячий. Перепил? — В смысле «о чем я»? Мы в больнице, если ты не заметил, в рехабе, — Макс начал говорить почти вслух, все еще оглядываясь по сторонам. — Перепил, понятно, — вздохнул Сережа. — Никто не пытается нас лечить, Свобода, мы не в рехабе вовсе. Иду ва-банк, — произнес он заговорщицким тоном, обращаясь к друзьям. — Не видишь что ли? — воскликнул Максим, замечая двух бравых ребят, направившихся в его сторону. — Кто еще перепил. Очнись, блять, Сережа! Глаза открой. Последнюю фразу он прокричал, извиваясь в руках санитаров. PLC не услышал его. Максим подскочил на кровати, как ужаленный, тут же морщась от солнечных лучей, пробивающихся в комнату. Сдавленно простонав, он вернулся в горизонтальное положение и уставился в потолок. Спать дальше не было никакого смысла, все равно бы не уснул. Вставать не хотелось — мозг все еще пребывал в культурном шоке от посетивших его сновидений и жутко болел. Макс вздохнул. Не хватало ему сосущей тоски по дому, теперь еще и Лиза начала приходить к нему по снах. Ему и раньше снилось, как они ссорятся, особенно после того, как это произошло — одна и та же ситуация, поставленная на повтор. Поначалу Максим испытывал ужасное, поедающее изнутри чувство стыда за то, что собственными руками разрушил идиллию, так тщательно ими выстроенную. Но, чем больше времени проходило, тем слабее становился стыд, сильнее — злость. И понимание того, что эта идиллия была лишь иллюзией, в ней от настоящего Максима не было ничего, только примерная оболочка, прикрывающаяся обычной работой, милой, дорогой квартирой и кольцом, никому не сдавшимся. Вторая часть сна казалась сейчас более приближенной к реальности, но Анисимов списал ее на волнение перед вечеринкой. Он слишком беспокоился на этот счет, и беспокойство это выливалось в подобные сны. Свобода вздохнул, посмотрел на чемодан в углу комнаты, выполнявший сейчас функция шкафа. Ему бы выбирать уже билеты, в Москву вылетать в ближайшее время. И почему он только не сделал этого раньше? В голове, как назло, красным шрифтом замигали строчки из песни PLC. И с каждым днем будет больнее отрывать. Максим выругался про себя. На себя. Сколько можно метаться? Он поднялся с кровати и отправился в душ — смыть с себя сон, в прямом и переносном смысле. По дому уже сновали все, кому не лень. Снова носили коробки, бегали туда-сюда с оборудованием. Перекинувшись парой дежурных фраз с Эриком, волочащим куда-то тяжелую колонку, Максим скрылся ото всех в ванной. День пролетел незаметно. Ближе к вечеру в доме появились незнакомые лица. Максим этих людей видел впервые. Эрик иногда пояснял ему кто есть кто, но с каждый новым человеком, запоминать их становилось все сложнее. Максим только понимал, что у Сережи в гостях собрался букет из музыкантов. Это одновременно завораживало и пугало. PLC же твердил, что знает много людей, для которых в музыке было первостепенно звучание, а не воздействие на мозг под веществами. Тот факт, что их оказалось столько, внушал надежду — пусть и слабую — на то, что они двигаются в правильном направлении. — И мы всех их слушали? — поинтересовался Свобода у Эрика, когда они в очередной раз занимались уничтожением фикуса в гостиной — курили рядом с ним. — Ну, не всех, большую часть точно, — нахмурился мальчишка. — Они все такие разные. Послушаешь сегодня на тусе — ебанешься. — Вот спасибо, — покачал головой Максим, — всегда знал, что ты мне только хорошего желаешь. — Все будет хорошо, Мась, — уже тише произнес Эрик. — Сережа не допустит, чтобы случилось что-то плохое. И с тобой, и со всеми нами. Анисимов запустил пальцы в его кудрявую шевелюру, лохматя ее еще больше. Трущев сегодня был деловым человеком, занятым до безобразия, поэтому Эрик весь день ошивался подле Максима, создавая ощущение «как раньше». Макс и не думал больше о последней неделе и о его поведении. До поры до времени. Машина Жени привезла его к какому-то новому месту — здесь они не были еще. Клуб, по обыкновению, в подвале, правда, не таком глубоком, как привык Максим. Из-за этого было не по себе. Анисимов не расставался со своей фляжкой, которую с утра залил под завязку. Периодически он похлебывал оттуда коньяк, даже не морщась. Чтобы вечер прошел хорошо, ему нужно напиться основательно. Внутри клуб напомнил Максиму их московское заведение — мозг тут же переключился в режим дежавю, только «трона» не хватало в центре, и PLC на нем. Кругом — полумрак, барные стойки с кучей людей, музыка, орущая на фоне и неоновые отблески, бьющие прямо в глаза. Максим сделал глубокий вдох и направился к барной стойке. Чистый коньяк — слишком скучно. У стойки он выцепил взглядом знакомое блондинистое каре и направился к нему. К ней, точнее, потому что обладательницей этого каре была Софа. — Ты почему одна тут? — спросил Максим, опираясь локтями на толстую столешницу. — Теперь нет, — улыбнулась ему в ответ девушка. — А вообще, я жду, когда они там все настроят и начнут уже играть. До конца вечера я без парня, так хоть музыку послушаю. Максим улыбнулся ей в ответ и заказал себе первый попавшийся коктейль. Он не был любителем приторных напитков, но сейчас настроение было такое — пить все подряд. — А ты почему один? — спросила Софа, потягивая розовый коктейль из своего бокала. — А с кем мне тут быть? Все разбежались по делам, даже Эрик, — нахмурился Анисимов. — Хотя он в последнее время вообще не особо контачит со мной. С кем-либо вообще. — Ну Максим, — девушка надула пухлые губы. — Он столько пережил в последнее время, сам понимаешь. Все эти захваты, штурмы, полиция. Я бы, наверное, вообще в комнате закрылась и никуда не выходила. А он, смотри, даже сюда пришел. Свобода постарался применить все свои умения и сохранить невозмутимое выражение лица. Такое, которое бы сказало Софе — он понимает, о чем речь. Парень вздохнул и кивнул головой, даже хмыкнул ей что-то в ответ. Глазами он искал PLC. То есть под носом у него произошли события, включающие «захваты, штурмы, полицию», в которых был замешан Эрик и, судя по всему, все остальные, а он узнает об этом только сейчас? И то, совершенно случайно. Наконец, в толпе мелькнули знакомые усы, и Максим, попросив Софу присмотреть за коктейлем, направился за ними, рассекая толпу, как ледокол. — Сережа, — прошипел он, хватая мужчину за локоть. — Поговорить надо срочно. Нет, не подождет. Трущев сам увлек его вглубь клуба, туда где потише и поспокойнее, но музыка все равно проникала даже в этот узкий коридорчик. Он вопросительно посмотрел на Максима, ожидая, видимо, объяснений. — Что такое, Свобода? — в голове Сережи сквозило искреннее непонимание. — Это ты у меня спрашиваешь, что такое? — Максим старался говорить как можно тише, но не получалось, срывался на какой-то отвратительный писк. — Ты о чем? — Я о том, что все это время происходило у меня под носом, — взмахнул рукой Максим. — Я-то думал, что творится… — Ничего, Макс. — Нихуя себе, ничего, — Максим нахмурился и поджал губы. — Выкладывай, усатый, что я пропустил. — Ты уверен, что хочешь знать? — Давай. Трущев посмотрел на него, будто взвешивая все «за» и «против». Что-то в нем перевесило, и он слово за слово выложил Максиму всю историю, кратко, но не упуская важных деталей. Чем больше он рассказывал, тем сильнее Анисимов закипал. Факт того, что PLC мог так поступить и, что более важно, поступил, никак не хотел укладываться у него в голове. — Ты сумасшедший, — прошипел Максим, пальцем тыча Серёжу в плечо. — Ебанутый, конченый. Трущев с ним не спорил. Только смотрел на него прямо, но как-то затравленно слишком. Максим понял — мужчина все осознавал прекрасно. Он со Свободой даже согласен был, просто признаться в этому ему, видимо, не хватило сил. Максима это ужасно бесило. Хотелось схватить Серёжу за грудки и тряхнуть его хорошенько, но он вместо этого с психом закурил сигарету. — Ты думаешь, Эрик скажет тебе спасибо за твои выкрутасы? — Максим взмахнул сигаретой, от которой во все стороны полетел пепел. — Он на это согласился, Свобода, — сквозь зубы проговорил Серёжа, делая особенный упор на слове согласился. Максиму захотелось его ударить. — Конечно же он согласился, Серёжа, — с ухмылкой произнёс он. — Его ведь ты попросил. — Ты ничего не знаешь о ситуации, — PLC будто пропустил мимо ушей его реплику. — Интересно, почему? — Макс не упустил возможности вывалить и свою обидку на мужчину. — Так вот к чему все идёт? Ты не об Эрике беспокоишься, а о своём собственном эго, — Серёжа в долгу не остался. — Я тебе могу сказать точно то же самое, — заметил Максим будто между прочим. — Не передергивай, — Трущев устало вздохнул. — Ты уехать решил, мне показалось, что тебе все это будет не слишком интересно, что ты не хочешь больше погружаться в наш движ. — Решил за борт меня выкинуть. — Ты сам бросился за борт. Максим поджал губы. Он ненавидел привычку, нет, умение PLC ко всему подбирать подходящие оправдания. Здесь тоже. Он прав был, Макс первым решил себя дистанцировать. Он ведь именно этим и руководствовался, когда решил уехать — хотел отойти от всех этих «тёмных» дел, подальше от разборок, заниматься музыкой. Получается, что и в этой ситуации виноват только он, Серёжа лишь следовал зову своего сердца. Нет, так не пойдёт. — Иди ты нахуй, Сережа, — бросил мужчине Максим. — Не видишь ты нихуя дальше своего носа. Он бросил на пол тлеющий окурок и, даже не пытаясь его затушить, вышел обратно в зал. На душе было неспокойно. Он верил, что Трущев бы никогда не причинил намеренного вреда Эрику — слишком уж дорожил он мальчишкой, но разве такой поступок можно было оправдать чем-то кроме желания прикрыть свою задницу? Разве не был он чересчур показательным? Если уж Эрику досталось, то что говорить об остальных. Максим вернулся к стойке, обнаружив свой коктейль — на удивление — нетронутым. Софочки рядом не было, но все окружающие подозрительно косились на бокал и брать его не желали. Анисимов подумал, уж не плюнула ли она туда, но тут его окликнул бармен и кивнул на напиток, мол, забирай. Максим усмехнулся и вернулся к своим размышлениям. Рациональная его часть настойчиво твердила о том, что не стоит рубить с плеча — Трущев тоже человек, он далеко не идеален. Одновременно с этим — он ведь связан прочно со своими людьми, что плохо для него — вредит и им тоже. Как можно быть таким безответственным? С другой стороны, не Максиму твердить об ответственности. Раздираемый противоречивыми чувствами, Свобода осушил свой бокал и дал знак бармену — еще. Методично надираясь, Максим внимательно смотрел по сторонам. Играла ритмичная музыка, под которую люди кругом танцевали, как в последний раз. На небольшом возвышении, напоминающем сцену, помещался Диджей со своим оборудованием — он бодро скакал на месте, направляя настроение толпы с помощью музыки. Сначала это были «трое парней из Ростова», под которых даже Максиму захотелось отплясывать, потом — несколько песен Артура, которые толпа приняла с восторгом. Даже Дима довел до ума свои треки, заставив Максима заказать и тут же выпить пару шотов за его здоровье — наконец-то. А потом на сцену взобрался Сережа. Он явно подвыпил. Впрочем, как и Максим. Он толкнул длинную речь о том, как он благодарен всем собравшимся здесь — музыкантам и тем, кто просто пришел насладиться музыкой. Выразил искреннюю надежду в том, что новая формула веществ пришлась всем по вкусу. Ответом ему служат радостные выкрики из зала. Отчего-то и у Максима в груди потеплело от того. А может это был коктейль с водкой — кто знает? Трущев заявил, что ему бы хотелось «вернуться к истокам» — Максим на это закатил глаза — и самому спеть свои песни. Получалось у него достаточно хорошо, а если бы не мазал мимо нот иногда, то выходило бы еще лучше. Но на это Анисимову меньше всего хотелось обращать внимание. Хотелось подпевать. Прыгать вместе со всеми в толпе. Он себе решил не отказывать в этом удовольствии. Я феноменален Похуй на цифры мне пох на медали Стиль как на метане Сами берем все то, что нам не дали. Максим улыбался во весь рот и пытался успеть за PLC, когда его куплет заметно ускорился. Он сбивался, но все же чувствовал гордость за себя же — когда он попробовал повторить все это в первый раз, то безбожно сбился на третьем слове. Если ты сам аварийный, плевать как бы баттлишь, Ведь каждый твой раунд — провал. У меня нет проблем, что надеть, я давно во всем черном Ведь я ношу траур по вам. Девушка, стоящая рядом с Анисимовым, посмотрела на него с усмешкой. Парень только хмыкнул и поправил прядь волос, так и норовящую забраться в глаза. Он специально убрал волосы в пучок, но от такого активного времяпрепровождения они все равно растрепались. Максим немного упустил момент, когда Сережа начал потихоньку вытаскивать всех на сцену. Казалось бы, будто он только что был там совсем один — разве что Олег скакал позади — а теперь там была уже целая толпа. Оказалось, некоторые успели спеть по нескольку песен. — Знаете, — вдруг проговорил PLC в микрофон, — есть у меня один друг. Максим нахмурился. — Он вечно всем недоволен, гундит постоянно, — продолжил мужчина, — но песни пишет охуенные. Давайте его позовем сюда, пусть покажет что-нибудь. Свобода! Свобода! Свобода! Свобода! Максим стоял, не шелохнувшись. Он точно сумасшедший. Покачав головой, парень двинулся сквозь толпу к сцене. — Бип-бип, — усмехался он, расталкивая людей локтями, но в груди зарождалось волнение. Почему-то именно сейчас Максиму начало казаться — что-то обязательно пойдет не так. За руку Сережи, которую он протягивал, склонившись со сцены, Максим схватился как за спасательный круг. Усатый покачнулся, но Анисимова к себе затащил. Конечно, не будь там высокой ступеньки, у него вряд ли бы что-то вышло, но это так, детали. — Ну как тебе, Свобода? — пальцы Трущева легли на затылок Максима, а горячие губы оказались прямо возле уха парня. Так близко, что он даже пожалел о забранных наверх волосах — была бы хоть какая-то преграда. Макс почти улыбнулся и вопрос решил проигнорировать. Не хотелось ему рассуждать о вечном — а именно такие мысли, помимо прочих, настойчиво лезли в голову — когда на него смотрят несколько десятков, а может и сотня, пар глаз. Вместо этого он покачал головой и сам склонился к PLC. — А мы что, в один микрофон петь будем? — произнес он, когда Олег, покопавшись в своем оборудовании, включил до боли знакомую и родную уже мелодию. — А как же свидание? Свадьба? — рассмеялся Сережа. — Быстро ты перепрыгнул к одному микрофону. Максиму кто-то тут же сунул в руку второй микрофон. Он настолько отвлекся на шутки Трущева, что едва не пропустил момент, когда ему нужно было вступить. Макс встрепенулся — чуть сам не сподобился усатому, мажущему мимо нот совершенно бессовестно. Он как-то совсем некстати вспомнил вдруг о их недавнем разговоре. Мои сильные стороны, В песнях поломанных Я успею ускориться… Алкоголь, эйфория от осознания причастности к чему-то большему, чем просто сиюминутный кайф, единение с остальными людьми — все это на какое-то время заставило Максима забыть о своих обидах. И подобная эйфория вперемешку с бешеным волнением заставила о них вспомнить. Обычно Анисимов, когда волновался, забывал обо всем на свете, но теперь, сфокусировавшись на Сереже и происходящем с ним, между ними, не терялся совершенно. Забирай мои песни, Струнами тоже возьми, Мне нужно ускориться, Лучше ускориться… Сильный тычок в плечо прилетел Сереже сразу после максового «забирай», и Анисимов был абсолютно доволен проделанной работой и непониманием на лице Трущева. Но тот терялся недолго, тут же глаза прищурил и начал на Максима наступать. Микрофон он держал опущенным, но Анисимов заметил, что он пел каждую строчку. Батареи разряжены, В этой стране мы одни. Казалось, будто они и правда были одни. Решали какие-то свои вопросы через эту чертову песню. У Максима было много вопросов, заданных уже так или иначе, но не отвеченных ни разу полностью. Он смотрел Сереже прямо в глаза, пока пел заученные до автоматизма строки. Ты с ума сошел? Зачем так поступил? Ты ебанутый? Тебе за ребят не страшно? За себя не страшно? Тебе вообще страшно? Нам нужно ускориться И написать о любви. А потом — взрыв, вспышка припева, гитарой ворвавшегося в небольшой зал. Максиму не хватало дыхания, но он прыгал, последовав примеру PLC, мотал головой и, кажется, забыл обо всем на свете. Его снова накрыло и занесло, снова с головой, потому что одного взгляда в зал хватило, чтобы увидеть отдачу и то, что песня им нравилась. Максим позволил себе широко улыбнуться, когда закончил петь. Несколько секунд тишины, и вот уже Трущев начал читать свои строчки. Он развернулся к Свободе всем телом и подошел совсем близко. Макс случайно совсем заглянул ему в глаза, без вызова совсем, но мужчина, кажется, принял это на свой счет и сделал еще шаг вперед, качнув головой. Время замедляется и по стене стекает на пол, Мои люди все под черным флагом. Он взмахнул рукой в сторону собравшихся за их спинами друзей. Его люди. Максим усмехнулся — может быть, Сережа и правда знал, что делает. Это же он. Всегда имеющий ответы на все вопросы, всегда поступающий так, как велит сердце, всегда горой за своих. Даже за Максима — почему-то — горой. Мы на ракетах улетаем в космос, Остановить Армагеддон, пока не поздно. PLC оказался совсем рядом. Он стоял на расстоянии одного микрофона, кричал будто Максиму в лицо и толкал его ладонью в грудь, будто свои слова пытался туда вбить. Парень почти не отбивался даже, только заглядывал ему в лицо с вызовом и выступал вперед, мол, давай, продолжай. Еще столько слов не сказано и песен не записано, Но на ракетах имена «Свобода», «Независимость». Потом еще пара строчек, потом снова — припев. Такой же взрывной и такой же сносящий крышу. Они закончили песню под крики толпы и Максим, оглядывая их небольшую аудиторию — человек сто, не больше — впервые за долгое время захотел обнять этого PLC и сказать ему, что он, наверное, был прав. Каждый раз, когда говорил, что есть люди, которым музыка важна не только как аперитив перед приемом сильнодействующих веществ. Пусть их мало, пусть они еще не до конца понимали, что вообще происходит и насколько это важно и круто. Но они здесь. — Ты конченый, усатый, — произнес Максим, одной рукой приобнимая Трущева за плечи. — От конченого слышу, полосатый, — усмехнулся Сережа. — Оставайся, спой что-нибудь. Максим, воодушевленный происходящим, на сцене, конечно, остался. Исполнил несколько песен, в которых был уверен на сто процентов, но теперь на зал внимание обращать получалось через раз. Все же эта музыка — его, Максима, не растворяться в ней полностью — настоящее преступление. Но он всегда слышал то, что происходило в зале. Все неизбежно бежит к концу Лови момент и беги домой. Моя рука над твоей головой, Мы любим и живем под водой. Мы здесь не зря… Воздух на улице казался почти морозным. Только Анисимов понимал, что это, скорее всего, он был слишком разгорячен. Поэтому и вышел сюда — охладиться, подышать, перевести дыхание. Слишком много эмоций он испытал за последние пару часов, настоящие американские горки на собственных чувствах. Он прикрыл глаза и выпустил изо рта сигаретный дым. Свежим воздухом у него дышать получалось так себе. Максим прислонился спиной к кирпичной стене и уперся в нее затылком. Он слишком много думал о происходящем, слишком многое пытался осознать, проанализировать, обдумать. Он в кои-то веки пытался что-то рационализировать, и приводило это к последствиям печальным. Свобода только потерялся еще больше. По крайней мере, с одним чувством он определился целиком и полностью — то, что произошло сегодня в клубе принесло ему ощущение абсолютного счастья. Он здесь не зря. — А я думал, куда это ты делся, — послышался со стороны голос PLC. Максим отчетливо слышал, как он старается скрыть волнение за насмешливым тоном. — Думал, я уже укатил? — усмехнулся Анисимов. — Если честно — да, была такая мысль. — Я ж тебе не невеста, которая из-под венца сбежала, — Максиму показалось, что это очень смешная шутка. Видимо, показалось — лицо PLC осталось каменным. Почти. — Иногда мне кажется, что все обстоит именно так, — усмехнулся, наконец, Сережа. — Слушай, Свобода. Максим посмотрел на него внимательно. Вообще-то он хотел заговорить первым, сказать мужчине все, что он надумал за последнее время. Обычно разговоры с ним помогали разобраться в себе хотя бы немного. Анисимов не раз шутил, что Трущеву бы психологом работать, с его-то умением слушать и раскладывать все по полкам. — Ты вот уедешь, — начал Сережа, — забудешь про нас совсем. — Но… — Ладно, шучу, я уверен, что ты будешь приезжать периодически. Погреться, — Трущев улыбнулся как-то слишком тепло — у Максима аж дыхание перехватило. — Но я подумал, что тебе нужно что-то — чтоб не забывал. Сережа потянулся к своим джинсам, к которым была привязана его бессменная и неубиваемая бандана. Он отвязал ее и дал Максиму знак, мол, руку свою дай. Анисимов протянул вперед правую руку, наблюдая за тем, как Трущев свой «черный флаг» обвязал вокруг его запястья. И усмехнулся одним уголком губ, довольный результатом. Максима это действие сломало окончательно. — Сережа, — начал он и тут же осекся, прикусив губу, — послушай…