В тихом "Омуте"

      Мама была высокой, темноволосой. От нее всегда чУдно пахло жасмином и еще чем-то восточным, терпким. Она говорила тихо, никогда не повышала голоса и очень редко улыбалась – и всегда только одной ей, Еве.       Про отца Ева знала только, что это был самый прекрасный человек на свете, и свои золотые волосы она унаследовала именно от него. Это он купил маме дом, в котором они жили. А потом исчез, оставив после себя воспоминанием нитку жемчуга, которую мама надевала по праздничным дням. «Где же он сейчас?» – спрашивала Ева, но никогда не получала ответа.       Ее любимым временем было, когда мама заказывала новые платья, – тогда в дом привозили огромное количество коробок, картонок, и Еве позволялось открыть их первой. Она крутилась перед зеркалом, в широкополой, съезжающей на глаза шляпе, а мама называла ее самой красивой. И все-таки Ева знала, что это не она самая красивая – а мама. Стоя на пороге большой спальни, Ева восхищенно наблюдала, как вечерами мама подолгу наряжалась, подкрашивала губы, потом надевала выходное манто и ту самую шляпку, что так ей шла, наклонялась поцеловать дочь в лоб и уходила, чтобы вернуться поздно ночью.       В их доме часто бывали гости. После них в гостиной оставались бутылки из-под шампанского, бокалы со следами чужих губ и запах сигар. Такими вечерами мама запрещала Еве выходить из своей комнаты, а потом обязательно угощала сластями, будто в извинение.       Всякий раз после таких визитов Ева слышала, как прислуга за глаза звала свою госпожу содержанкой. Поначалу Ева не понимала, потом закрывала уши, чтобы не слышать, потом, бывало, плакала ночами. Мама была доброй и красивой и не заслужила таких ужасных слов.       "– А кем я стану, когда вырасту?" – "Кем пожелаешь, Евочка". – "Хочу быть такой же, как ты! Это ведь всё неправда, что говорят. Ты ведь счастлива, да?"       Мама сажала ее на колени, такая грустная и печальная, и гладила по волосам.       "Нет ничего дурного в том, чтобы дарить любовь тем, кто в ней нуждается, – говорила она Еве. – И нет ничего дурного в том, чтобы получать что-то взамен".       Еве минул шестнадцатый год, когда мама заболела. Теперь единственным гостем в их доме стал доктор. На выходе Ева подавала доктору его шляпу, а он повторял только неизменное: "Берегите свою маму".       Мама больше не выходила вечерами, подолгу сидела в кресле, цедя горячее питье. Она похудела и часто кашляла, прижимая платок к губам, ранее таким алым, а сейчас – обескровленным.       Вечерами Ева не закрывала глаз. Ей казалось, что самое страшное всегда происходит вечером, – и мама может исчезнуть, уйти…       Натужный хрип влечет ее в мамину комнату. Подушка, белая наволочка, мамина голова и ее волосы – все залито кровью, а сама она зашлась в диком приступе, кашляет, извивается, катается по постели, пачкая ее еще больше кровавыми разводами.       Ева бросается, уже привычная, прикладывает к маминым губам лед, держит ее, помогая сесть. Мама слабо кивает, и Ева бежит, как была, в домашних туфлях, к доктору. Он понимает ее без слов, подхватывает свой саквояж.       К ночи ей становится лучше, она подзывает Еву и просит принести ей жемчуг. Ева повинуется, застегивает колье на ее хрупкой шее. Мама успокаивается и засыпает. Доктор дежурит у ее постели.       В третьем часу снова идет кровь. Она хватается за горло, рвет нитку, и жемчужины прыгают по постели, по полу… Она не видит, не узнает даже Еву. А потом затихает.       "Мама, мамочка!"       Остались только мамины духи, мамины платья и кружевные пеньюары, мамины украшения... И вот уже Ева красит губы яркой помадой.