В тихом "Омуте"

      С порога в нос бьет резкий запах трав. Так пахло в день его приезда сюда, пахло даже сквозь закрытые окна, когда напоенная сентябрьским солнцем твирь отдавала свой густой аромат, – сейчас его давно перебили запахи болезни и чадящих костров. Но пахнет не просто травами. Пахнет… твирином.       Но разговоров не слышно, в доме тишина, только тикают мерно часы, и Даниил надеется, что Ева одна – не позвала иных гостей. Это, конечно, ее дом, где она вольна принимать кого пожелает, и все же…       Он заглядывает на ее половину – и едва не поскальзывается.       – Осторожно, – запоздало предупреждает Ева. Она полулежит на тахте и рассеянно взмахивает рукой при его приближении. Теперь Данковский видит по всей комнате битое стекло и разлитый по полу твирин.       – Все разбила, – сообщает Ева. – Одну оставила. Выпьешь со мной?       Еще вчера он бы ответил возмущенным отказом, еще вчера ему было, за что бороться. Сейчас же он приносит с буфета два бокала, красивых, на тонкой ножке, из зеленоватого стекла, садится рядом, и тут один бокал выскальзывает из рук и разлетается по паркету цветными осколками.       Ева молча берет второй – бьет и его об пол. Потом протягивает ему нетронутую бутылку твирина. Помедлив, Даниил откупоривает ее и делает глоток прямо так, из горла.       – Извини… за бокал.       – Пустяки. Завтра ничего не будет иметь значения.       – Отчего же? Ведь не по твою душу едет Инквизитор.       Ева не отвечает, только забирает у него бутылку, пьет медленными, но жадными глотками. Взгляд ее ясный, не затуманенный еще настойкой, но она и без того полна горечи.       – У тебя странное настроение сегодня… – роняет Даниил. Это другая, незнакомая ему Ева. Она грубая, резкая. В ней никогда не было вульгарности, пошлости – нет и сейчас, и все же сквозит в манерах какой-то яд… Есть в ней что-то от человека отчаявшегося – или разочарованного.       Он не может не думать, какую роль он сыграл в этом ее “преображении”.       Ева говорит мало, только пьет – остервенело, как будто в глубине твирина может найтись выход. И Даниил понимает, что ему нечего сказать, что Ева злой усмешкой отметет любые слова утешения. Она будто уже всё для себя решила. Бутылка оказывается ничтожно мала для двоих.       – Завтра всё решится, это верно. И если не в мою пользу...       Он никогда не доставал при ней оружия, но теперь, верно, алкоголь ударил ему в голову, что он крутит в руках револьвер. За эти шесть дней он сделал (не)достаточно, но...       – Одну пулю оставил.       Погруженный в свои мысли, он не замечает странного блеска в глазах Евы и не может, конечно, знать о шальной мысли, проскочившей в ее голове.       Она протягивает руку – он думает, что за бутылкой, но пальцы ее смыкаются на рукоятке револьвера.       Он пытается остановить ее – она с силой отталкивает его руку.       Раскручивает барабан и приставляет револьвер к виску. Данковский не дышит. Ева смотрит ему прямо в глаза.       Ничего.       Револьвер дает осечку.       Ева жутко смеется и бросает револьвер обратно ему на колени.