Как мы живем

Сначала все думали, что Дашка реально пропала. Она же и раньше могла на связь неделями не выходить. Ну, нет её и нет, значит на чьих-то квартирах ест соль. Толку тратить нервы и волноваться за наркомана? Но прошло уже больше двух недель, а моя сестра так и не объявилась. Я знаю, что моя бабушка даже в храмы ездила, ставила за нее свечки Николаю Угоднику, но чуда не произошло. Официальная версия следствия — самоубийство. Неофициальная — моя сестра Дашка "выпилалась" с седьмого этажа недостроенного дома. Она была под спайсами. Не знаю, сообщил ли кто об этом моему отцу, но левых людей вокруг нашей "семьи" стало как-то слишком много, вылезли какие-то дальние родственники, которые уже в курсе всего, все выражали лживое сочувствие, обрывали телефон: «Агаточка, девочка, нам так жаль». Я отвечала им: «Да-да, спасибо» и бросала трубку — всё это просто жутко бесило. Наверное, единственный, кто из всей семьи по-настоящему горевал по Дашке — это моя бабушка. Не помню, плакала ли она так, оплакивая дедушку, вроде бы нет. Я, конечно, пыталась ее утешить, говорить с ней нормально о том, что моя сестра — это наркозависимый человек, что она бы уже не слезла со всего этого, что смерть — это не так уж и плохо, если жизнь так несправедливо с ней обошлась. Не знаю, слышала ли меня моя бабушка, она в этот момент ставила Дашкины фотки рядом с иконами. Похороны состоялись во вторник. Было очень холодно и торжественно, как в фильмах. Я не знаю, как проходят похороны "подешевле", но это было так: цветы повсюду, минор и торжественность, мужчины в смокингах курят, женщины в траурных шляпах с вуалью, на дорогих, тонких каблуках, купленных в Париже, вязнут в грязной, кладбищенской земле. Иногда им подносят шампанское. По мне, так это — позор. Но моей матери было все равно, она решила отметить это событие с помпой: Дашку хоронили на главной аллее, с оркестром, с батюшкой, с кучей левых людей, которых ни я, ни Дашка не знали. Дашкиных друзей вообще не позвали, да это было и не нужно. "Движуху" создавали специально нанятые моей матерью люди: они могли театрально броситься на гроб (осторожно, он же светлый) или начать рыдать, когда гостям становилось скучно. Естественно, главной героиней "торжества" была моя мать. Она была во всем черном, в черных, непроницаемых очках, её заметно шатало (от алкоголя), но люди думали, что от горя. К ней подходили, о чем-то негромко говорили (мне кажется, о бизнесе) и выражали сочувствие. О Дашке вспомнили лишь однажды, когда надо было подойти к моей мертвой сестре, лежащей в закрытом гробу, и попрощаться. С этим вышла жуткая заминка, людям, которые даже не знали, как она умерла, было нечего ей сказать Моя бабушка всё это время находилась рядом с гробом, она вообще не вписывалась в эти похороны, выглядела, как типичная русская бабушка: в платочке, в каком-то темном сарафане и жутком рыночном пуховике. Она не стенала, не причитала, может, только плакала немного, но я не помню. И только когда все "попрощались" и гроб с моей сестрой опустили в землю, моя бабушка сказала: «Отмучилась наша Даша». Спокойно так, без истерики. Не знаю, что случилось со мной в тот момент, наверное, осознание пришло, и я заплакала. После похорон всех погрузили в микроавтобусы и повезли на "поминки". Они проходили в снятом по случаю фешенебельном ресторане, было много выпивки, правильной еды, гостей тоже прибавилось. Бабушку не взяли, отправили на такси домой. У меня был выбор — поехать с ней или остаться. Я как-то закрутилась и осталась. Надеюсь, бабушка на меня не обиделась. Мы с мамой избегали общества друг друга, предпочитая вылавливать глазами из толпы, находясь на безопасном расстоянии. Я видела, как она откровенно флиртует с женщинами, а они вызывающе громко смеются. Как она позволяет себе трогать их за талию, прикасаться к шее. Я знала свою мать, но мне было не все равно, поэтому я пила. Потом мне надоел этот цирк с блядками на поминках и я вызвала такси. Уже оттуда мне позвонила мама: — Блядь, а ты где? — Домой еду. — Ты охуела? У нас поминки. Аллё, блядь, Агата, прояви уважение. Твоя сестра умерла. — Как хорошо, что ты тоже об этом помнишь. Я думаю, Дашке в аду сейчас очень приятны твои слова и внимание. Моя пьяная мать не понимает. — Почему в аду? — Она самоубийца, мам. Все самоубийцы попадают в ад, так в Библии написано. — Там не так написано. — Охренеть просто. Ты что, читала Библию? — Ебать, не беси меня. Ты приедешь сюда? — Нет, я спать поехала. — Ну, ты и блядь, Агата. Сука неблагодарная. Вижу, на всё тебе поебать. Что, блядь, только о себе привыкла думать? Мало я тебя, видимо, пиздила. — Нормально ты меня пиздила. До свидания. Я приезжаю домой, поднимаюсь на лифте и включаю везде свет. У меня здесь нет ни одной Дашиной фотографии, но я физически ощущаю ее присутствие. Мне хочется сказать ей многое, например, что я люблю её, что мне жаль, что всё так вышло, и что мне обидно за такие отстойные похороны, но это как-то тупо — разговаривать вслух с мертвым человеком. Захочет, и так услышит.