Отголоски пустоты

Утром за нами приехал Костик. Мы, как в тумане, прощались со всем персоналом санатория. Так всегда бывает в день важных переездов — все происходит будто не с тобой. Очнулись мы уже на заднем сидении просторного внедорожника. Мы держались за руки и молчали. Мимо пролетали леса, поля, деревушки. Мы возвращались в большой город. Город надежд, разочарований, свершений, улыбок, слез и интриг. Город, который изменился до неузнаваемости. Столицу страны, которая тоже сменила обличье. Как эта страна примет героя из прошлого? Героя со страниц печатных журналов и виниловых пластинок. Того, кто стеснялся своей популярности и всегда оставался человеком. И как он, хулиган и повеса, вольется в бешеный ритм гаджетов, интернета и открытых границ? Вопросов было слишком много. Я почувствовала, как мой мужчина напрягся, когда дорожный указатель пообещал, что через 50 километров мы пересечем МКАД. Дом Патриарха поражал своим величием и неуместностью. Помпезные статуи были логичны для 19 века или для Питера, но никак не для Москвы второго десятилетия двухтысячных. Мы поднялись на лифте на 7 этаж. Костик донёс наши чемоданы и отдал ключи: — Я буду ждать внизу. Виктор сказал, что днём Вас ждут в квартире на Арбате. — Да, спасибо, — растерянно ответил мой мужчина и открыл дверь квартиры. Квартира была шикарная. Высокие потолки, панорамные окна, летняя терраса. Три спальни, гостиная, кухня, кабинет. Меблирована и обжита. Виктор и тут постарался. Но мне нестерпимо хотелось в ту однушку на Волковом переулке. Туда, где мы стали счастливы. Кажется, что мой мужчина читал мои мысли. — Шикарно! Но… — Что но? — я коснулась его руки. — Мне хочется в нашу берлогу напротив зоопарка. Там столько воспоминаний. — Никто нам не мешает потом вернуться туда. Или, если решим, остаться здесь. Эта Квартира тоже может наполниться наши воспоминаниями, чувствами, голосами детей. — Дети… наша дочь… — С ней все хорошо, не переживай. Мы обязательно перевезем ее сюда через пару недель. Сейчас она с бабушкой, няней и моим дублем в Испании. — Да, конечно… Через час он перестал чувствовать дискомфорт и, с мальчишеским любопытством, изучал технику. Я же вышла на террасу. Передо мной был пруд. Тот самый, мистический, с которого в двадцатых годах начались московские похождения Виктора. Тот пруд, около которого я целовалась с моим любимым из прошлого. Тот пруд, рядом с которым я ждала другую свою любовь. Безответную и болезненную. Шли годы, менялись правители, а пруды (вернее пруд) хранил своё величие и молчание. Мистическое и отстраненное молчание… — О чем задумалась? — и любимые руки прижали меня к себе. — О прошлом, — честно ответила я. — Есть о чем грустить? — голос его, едва заметно, дрогнул, а руки крепче сжались на моей талии. — Нет. Теперь уже нет, — и я повернулась к нему. — Почему теперь? — Потому что теперь грусти нет места в моей жизни. Есть ты, а значит — только счастье. — А до меня? Я же совсем не знаю о твоей жизни до меня. Что тебе нравилось? Что расстраивало? Кого любила? — Тебя. — Всю жизнь? — он недоверчиво поднял бровь. — Думаю все жизни. — Но все же? — Вся моя жизнь до тебя состоит из детских всполохов. А потом, всю осознанную жизнь, я проживала с тобой. С оглядкой на тебя, с мыслями о тебе. Я искала тебя в каждом мужчине, которого встречала. Хотя бы отголосок, намёк, искру. — Неужели не находила? — Нет. Сейчас понимаю, что нет. Но тогда, когда моя любовь была обречена на невзаимность, мне казалось, что находила. Убеждала себя в этом, бросалась в омут, разочаровывалась и снова искала. — И нашла? — Нашла тебя. Благодаря Виктору. — Знаешь, — он провёл пальцами по моей щеке, — Я и подумать не мог. Не мог и мечтать, что такое возможно. — Для меня это тоже было откровением. Я думала, что подростковая влюблённость пройдёт. Напрасно. Не прошла. Напротив — стала ещё сильнее. Тогда я поняла, что такое абсолютная любовь. — Что же это? — он недоверчиво прищурил глаза. — Это абсолютное принятие человека таким, какой он есть… — Теперь я понял откуда у тебя эта мудрость. Любить двадцать лет человека, которого уже нет в этом мире — это, должно быть, сложно. — Скорее это заставляет думать, мыслить и… жить наверное. Но во снах мы все равно, иногда были вместе. — Но теперь я рядом. Здесь. Весь без остатка твой. Мы стояли на террасе нашей шикарной квартиры в самом центре Москвы, под нами был город с его страхами, тревогами, мыслями, голосами, гудками машин. А мы стояли обнявшись, позволяя новому миру вплетать нас в свой генеральный план. Спустя час, мы, крадучись, садились в машину Костика. Нас ждали. Ждали в Арбатском переулке. Ждали 30 лет и дождались. Мы ехали в гости к родителям. Мой мужчина ошалелыми глазами смотрел на количество машин на улицах, пешеходные дорожки, людей с гаджетами. Для него, после советского союза и ведомственного санатория, вся эта новая реальность была ужасающей и шокирующей. Костик заехал под шлагбаум и остановился. — Как тут все изменилось, — мой мужчина растерянно озирался по сторонам, — А это что? — Это домофон. — А зачем он? — Чтобы чужие не попали в подъезд. — Чужие? — Да. Я много тебе расскажу о том, что происходило в последние тридцать лет. Но завтра. Сегодня у нас есть дела поважнее, — сказала я, открывая дверь в подъезд. Костик отвёл глаза консьержу и мы, беспрепятственно, поднялись на пятый этаж. Мой мужчина храбрился, но я видела, что он дрожал как осиновый лист. Вот заветная дверь и рвущий на части диссонанс: он не видел родителей полтора месяца от силы, а они его — тридцать лет… Вдох, выдох. Вдох, выдох. Позвонить в звонок… вдох… Дверь открылась в ту же секунду, как будто родители ждали нашего прихода именно в эту самую секунду. Это было странно… Да, в силу своей работы, я привыкла и к эмпатии, и к чтению мыслей, но всегда это касалось сотрудников корпорации… — Сын! — выдохнул отец. — Папа, — мой мужчина обнял отца и зарыдал как ребёнок, — Я так рад! Мы ждали тебя. И дождались! — А мама? — в голосе мужчины вспыхнуло волнение. — Я здесь, — раздался знакомый голос из гостиной, — Проходите же уже! Тот человек сказал, что тебя никто не должен видеть. — Человек? — удивился мой мужчина. — Виктор, — ответил отец, — Он заезжал вчера и принёс радостное известие о вашем визите. Проходите, проходите! В доме ничего не изменилось. Все было как и тогда, в прошлом веке, когда мы сидели за круглым дубовым столом в гостиной и пили рябиновую настойку. Только, пожалуй, пузатый телевизор заменила плазма, а на кухне появился электрический чайник. Родители тоже попали в капсулу времени. Ни новых морщин, ни седых волос… На самом деле это обычный приём наших шаманов- временников. Они устанавливают временной карман на помещение. Время в этом помещении может замедлиться, может остановиться, а может и пойти назад — это уж какая задача стоит перед умельцами из отдела переучёта времени. Люди, животные — все, кто до кармана, жил в этом помещении и находились в момент установки, попадали под действие, или, точнее, бездействие, программы и жили по изменённой межвременной схеме. Но я что-то отвлеклась… Мы молчали. Родители смотрели на моего мужчину. Он же смущался поднять глаза. «Для неё прошла ночь, для него три тысячи лет». И правда, с чего начать… — Ну как вы тут? — срывающимся голосом спросил мой мужчина. — Ничего, ничего. Мы же знали. Нас предупредили. Если бы не это — мы бы не пережили, это правда, — отец был собран. Казалось, вот и прошла пора разлуки. Можно праздновать и пить вино. Но нет, его что-то беспокоило. — Простите, с Вами все в порядке? Мы не вовремя? — я озвучила то, о чем мужчина моей мечты слишком громко думал. — Что вы? Конечно вовремя! Все в порядке! — вышло слишком фальшиво. — Мама, отец, что случилось? Родители переглянулись, вздохнули, и мама заговорила. — Ты же знаешь про наш возраст. — Да, но… — Послушай и не перебивай. На самом деле столько жить уже неприлично. Неприлично и не принято в нашем обществе. Да, мы не стареем, но это уже начинает настораживать окружающих. Каждый день новая эпитафия. Уходят молодые, а мы живём. Это неправильно. — Мама, — вскрикнул мой мужчина, — Не говори так! Вы же так долго меня ждали! — И дождались. Это самое важное. — Мы ждали ещё и для того, чтобы сказать, что мы уходим, — глухо сказал отец. — Как… — моему мужчине перестало хватать воздуха. — Не пугай мальчика, — строго сказала мама, — Сынок, мы уходим — это правда. Но не далеко и не навсегда. — Как это? — сдавленно произнёс мой мужчина. — Они уходят на службу ко мне. Я собираю лучших из лучших — вам ли не знать. И так уж случилось, что ваша династия, действительно, лучшая. Да и старина Афанасьич все жалуется, что новых пьес ворох, а играть некому. Вот, потихоньку, и собираю корпоративный театр. Все документы уже подписаны. Мы ждали вашего возвращения. Вы заслуживаете того, чтобы узнать об этом лично. И да, предвосхищая ваш немой вопрос, я не проходил сквозь стену, хоть и умею это. Вы оставили дверь открытой, — да, Виктор был мастером эпатажа и интриги. Повисла гнетущая тишина. Мать смотрела на сына. Отец опустил глаза. Виктор рассматривал коллекцию революционного фарфора. Мой мужчина пристально смотрел на Виктора. — Это значит… — Да, они уйдут из мирской жизни. — Но… — Да, вы также будете встречаться, но уже в других местах. В нашем офисе или на Альдебаране — как уж Вам будет угодно. — Я не знаю, что сказать, — мой мужчина был растерян. — И это правильно. Обычно, когда уходят родные, люди чувствуют печаль, грусть, опустошенность, тоску. В большей степени потому, что ломается привычный уклад жизни. Исчезает возможность встречаться, разговаривать, ссориться, пить рябиновую настойку за круглым столом в гостиной. Но вся штука в том, что никто никуда не исчезает. Они все так же рядом с нами. В другом обличии, но рядом. Растаявший лёд уже не лёд, а вода. Однако и вода, и пар, и лед — все это H2O. С разным расстоянием между молекулами, но H2O. Так происходит и с людьми. Они тают и превращаются в пар. Все. Все, кроме сотрудников нашей корпорации. — Значит родители не умрут? — Для Вас — нет. Для всех окружающих — сожалею, но да. Это должно случиться. Годы идут и возникнет слишком много вопросов. — Я понимаю. Когда будет переход? Через 2 месяца после Вашего возвращения, — и Виктор засобирался, — Кажется я ответил на все вопросы. И да, мне пора. До встречи на собрании сегодня в 10 вечера. Скажу Вам по секрету — Вас очень ждут. — Кто? — удивился мой мужчина. — Ваши друзья, — и Виктор бесшумно удалился. Никто не решался нарушить тишину. За окном резко потемнело и свинцовые тучи вот-вот должны были пролиться дождем, смывая с улиц пыль и боль с сердец. — Значит у нас два месяца, — задумчиво произнёс мой мужчина. — Сынок, у нас вся жизнь. Мы также будем встречаться, но в конторе. Мы сможем поехать все вместе в Испанию, но инкогнито. — Кстати об Испании, — оживилась мама, — Нам предложили туда перебраться. В маленький домик у моря в бывшей рыбацкой деревушке. — И что вы думаете? — да, Испания всегда была моей больной темой. — Мы пока думаем… Домой мы возвращались молча. Видно было как в моем мужчине боролись страх и осознание. Человеческий страх неизбежной потери близких и осознание того, что в его жизни этого не произойдёт. Что он избранный. Счастливчик. Счастливчик ли? Ну конечно счастливчик. Родители, жена, дети, друзья. И все это без ограничений во времени и пространстве. — И кто же все же Виктор? — вопрос, конечно, был риторическим. — Не все ли равно? — Не знаю. Я все боюсь, что он потребует что-то в оплату за все то, что делает для меня. — Душу? — и я захохотала. — Не вижу ничего смешного, — обиженно ответил он. — Это, правда, очень смешно! Человеку почему-то очень нужно делить мир на добро и зло, чёрное и белое. Нет добра или зла. Нет порока и благодетелей. Есть только совесть. Виктор и есть совесть. Я, по-моему, уже это говорила. — Говорила, но я все равно не понимаю. — Наказание мы всегда выбираем себе сами. Подсознательно. Опираясь на моральные принципы и воспитание. Виктор же даёт каждому по запросу. Что выбрали, то и получили. Я не знаю, кто есть Виктор. Возможно он придумал этот мир и мы ему снимся. А может мы герои компьютерной стратегии, в которую он играет. По сути, это не имеет никакого значения. — А что же тогда значение имеет? — Ты. Я. Наша дочь. Наши родные и близкие. Каждый из нас имеет значение. Мне повезло — я из статиста перешла в разряд подруги главного героя. Ты же был главным с самого начала. Кто знает, может этот мир создавался только для того, чтобы в нем появился ты. — Ну это ты загнула, конечно… — Отнюдь…