Отголоски пустоты

Вечерело. Ливень подарил долгожданную прохладу и многокилометровые пробки. Мы сидели на заднем сиденье внедорожника. Я злилась, мой мужчина, с любопытством, рассматривал машины и водителей, лицо Костика же оставалось непроницаемым. Автомобильные гудки хаотично вплетались в жужжащий вечерний город. Люди спешили, заткнув уши наушниками и уткнувшись в свои смартфоны. Общность разобщенных людей. Людей, живущих в социальных сетях и ощущающих постоянное одиночество. Мой мужчина пока не понимал, какую роль ему предложил Виктор, а я начала интуитивно догадываться. Судя по всему, он должен был стать тем, кто сможет вырвать людей из анабиоза гаджетов и научить слышать, слушать, дышать, чувствовать, любить. Да, ради такой цели можно было ломать временную решетку. В доме Патриарха мы были около 9 вечера. Да, у меня никак не поворачивался язык назвать эту роскошную квартиру нашим домом. Я тосковала по малогабаритке на Баррикадной. Беспричинно скучала. Родители рассказали, что квартира стоит пустая. Зная, что мы вернемся, мать, наотрез, отказалась ее продавать. Отказалась и от предложения сделать в ней музей, завещав для этих целей свою квартиру. Мы, не сговариваясь, решили завтра же ехать туда. Туда, где мы были по-настоящему счастливы. Туда, где до сих пор витал дух исчезнувшей империи. — Ну что? Зайдём домой или сразу на собрание? — я смертельно устала и хотела только одного — закрыться с моим мужчиной в квартире и молчать. — Давай сразу. Быстрее начнём — быстрее закончим, — видимо ему тоже хотелось скорее остаться вдвоём. Эта странная особенность восстанавливать внутренние резервы только находясь вместе. Хорошо. Костик не сказал ни слова, завёл машину и повез нас на Большую Садовую улицу. Логичнее было бы конечно дойти пешком — всего каких-то 300 метров, но распоряжения Виктора, обычно, не обсуждаются. Сказано было — ни с кем не контактировать. Ехали мы эти злосчастные 300 метров около 40 минут. Моё настроение стремительно падало. Будучи мизантропом и эмпатом, мне крайне тяжело давалось пребывание в местах большого скопления людей. Особенно в пробках. Трудно найти другое место с таким высоким уровнем концентрации ненависти, ярости и негатива. Я тяжело вздохнула и положила голову на плечо своему мужчине. Он вынырнул из созерцания пробочного негатива и, машинально, погладил меня по голове. — Совсем без сил? — сочувственно спросил он. — Да, но это не страшно. Сейчас приедем и прошу Штульмана нашаманить мне витаминку «перезагрузка». Снимет весь негатив и наполнит энергией до краев. — О, я тоже хочу такую волшебную таблетку! Нас уже ждали. У подъезда дремал большой чёрный кот — хранитель музея и оберег от чужих глаз. Костик остался в машине, а мы поднялись на второй этаж. — Точность — вежливость королей! — Виктор, широко улыбаясь, пожал нам руки, — Проходите, все уже тут. Мы вошли в импровизированный банкетный зал. Да, Виктор предпочитал все вопросы решать в непринужденной атмосфере, справедливо полагая, что раз уж мы не сотрудники, а уже семья — официоз и иерархия нам не нужны. Тут же к нам подлетели Штульман и Катц. За ними подошли временщики, лаборанты. Все жали руки и улыбались. Все были нам рады. Среди своих я увидела незнакомые знакомые лица. Лица друзей моего мужчины. Настоящих друзей. Здесь был известный композитор, драматург и два актера. Мой мужчина опешил. — Вы? — Да, мы тоже теперь на службе, — чуть картавя ответил драматург, — И теперь мы все вместе, как в старые добрые времена. Когда слова приветствия и объятия иссякли, Виктор начал официальную часть. Он поздравил нас с возвращением, моего мужчину ещё и с обретением памяти. — А теперь о самом важном — о Вашем «воскрешении». Завтра все газеты напишут о том, что учёными из Томского университета совершено глобальное открытие — они разработали аппарат для разморозки после криозаморозки. Послезавтра будет новость о том, что разморозят именно Вас. Опять же скажут о том, что наша медицина достигла таких высот, что сразу после разморозки будет проведена операция. И, через неделю, Ваш выход. Сначала съемки в больнице, через несколько дней уже дома. А потом — самое ужасное: шоу Малахова, Корчевникова, Борисова и Галкина. — А это обязательно? — скривилась я. — Сожалею, но да. И я настоятельно рекомендую Вам прочитать все то, что о Вас писали и говорили Ваши друзья и враги на протяжение 30 лет. Стервятники с федеральных каналов обязательно будут об этом спрашивать. Есть ли вопросы? — Да, — и голос моего мужчины дрогнул, — Со мной все понятно. А как объяснить появление Веры? — Это тоже просчитано. По легенде, естественно, это другая девушка, — и уже мне, — Завтра в салоне тебе поменяют имидж. — А что же стало с той Верой? По легенде? — Она сошла с ума от горя и закончила свою жизнь в психиатрической клинике. — Ясно. Вопросов больше нет. — Хорошо, — и Виктор встал, — Тогда отдыхайте. Читайте, гуляйте. Пока инкогнито. А в следующую субботу жду вас обоих тут в 17:00. Шоу маст гоу он. Мы вышли из офиса уже за полночь. После официальной части мой мужчина задержался с друзьями. Я знаю, что для него это было важно. Очередной буёк реальности в этом неспокойном новом мире. Костик ждал нас и тут же завёл машину. Через 5 минут мы были дома. Я, обессиленно, опустилась на диван в гостиной. Мой мужчина стоял у окна. — Сложный день. — Да, — согласился он и повернулся ко мне, — Столько всего произошло за один день. Раньше я думал, что живу в бешеном ритме. «Я встаю на рассвете, я ложусь на закате, целый день я как белка кружусь». Но сейчас. У меня переизбыток информации и абсолютное отсутствие сил. — Привыкай. В этом времени все быстро и стремительно. Даже само время. — Стараюсь привыкнуть, — он сел рядом и положил голову мне на колени, — Пойдём спать? — Конечно! Я проснулась в слезах. На грани сна и яви я почувствовала, как сильные руки прижимают меня к себе и тихий шёпот любимого мужчины «Тише, тише». Осознав, что он рядом, я начала рыдать навзрыд. Он гладил меня по голове и шептал нежные слова. Я рыдала и никак не могла прекратить этот ниагарский водопад слез. Продолжалась моя неконтролируемая истерика не меньше получаса. Немного успокоившись, я уткнулась в его плечо, изредка всхлипывая. — Что случилось? Плохой сон? — Да. Мне снился ты. — Тогда не плохой сон, а кошмар, — он добродушно улыбнулся, давая понять, что это лишь шутка и попытка разрядить атмосферу. Не вышло. — Нет, мне снилось, что я целую твои руки и шепчу «Как же сильно я тебя люблю». Ты улыбаешься, а потом исчезаешь. И я вновь возвращаюсь в прошлую реальность, без тебя. — Это всего лишь сон. Лишь сон. Я с тобой. Я рядом. Я всегда буду рядом с тобой! — Правда, — я подняла на него глаза, — всегда? — Всегда, глупышка, всегда. Куда я теперь без тебя? Он обнял меня ещё крепче. На часах было начало пятого. Я провалилась в сон без снов. В спокойный сон в руках любимого мужчины. Трепет. Трепет и волнение. Раннее утро летнего дня. Жара ещё не затопила спящие улицы. Мы, крадучись, как воры, пробираемся к нашей берлоге на Волковом переулке. Костик, открыв нам дверь, вернулся в машину. А мы вошли в подъезд. Все было иначе, по-другому. Диссонанс. И вот наша дверь. Хотя нет, не наша. Металлическая дверь — символ новой эпохи. Он, дрожащими руками, поворачивает ключ в замке. Дальше — наша дверь. Та самая, деревянная, советская. Она не заперта. Мы заходим и попадаем в прошлое. Наше совместное прошлое. Мы попадаем в музей ушедшей эпохи и вновь обретенных чувств. Наконец-то мы дома… И вновь, как много лет назад, в глазах его вспыхивает отблеск ненасытного зверя. Он прижимает меня к стене и испытующе смотрит. Я молчу. Заглядываю ему в глаза и ликую. Время возможно повернуть назад. Он проводит подушечками пальцев по моей переносице, щеке, подбородку, шее, заканчивая путь где-то рядом с вырезом летнего платья. — Добро пожаловать домой, — срывающимся голосом шепчу я и мои слова, тут же тонут в грубом поцелуе. Зверь вырвался и жаждет крови. Мы лежали на полу нашей квартиры. Удивительно, но его не смущали клубы пыли и давно немытый пол. Он курил, глядя в потолок. Было видно, что он выдохнул. Пожалуй впервые за последние несколько недель. Он нашёл для себя якорь. Точку опоры. Она была здесь, в коридоре этой маленькой квартиры. Это было его место силы. Место наполнения. Я ощущала физически незримую связь времён, сплетенную в узел. Здесь, в коридоре, на полу. — Да, возвращение сюда всегда заканчивается для нас половой историей. В любом веке, — задумчиво сказал он и перевёл взгляд на меня. Я молчала. Он, казалось, изучал меня. Снова. Видимо, это в воздухе и атмосфере этой квартиры. — Почему я? — Что? — я не сразу поняла смысл его вопроса. — Почему я? Почему ты выбрала меня? — Мы поменялись ролями? Это же моя реплика, — в любой непонятной ситуации шути. — Я серьёзно! — не прокатило, — Что во мне есть такого, что ты, там, в другой реальности, любила меня вопреки всему? — Твои глаза… — Глаза? Любить человека много лет только за глаза? — Ты спросил — я ответила. — Но… прости, я правда не понимаю. — В твоих глазах я увидела свою вселенную. Я не могу объяснить, почему ты, а не Даль, Янковский или Абдулов. У меня просто нет ответа на этот вопрос. Мне созвучен твой мир, твои искания, терзания, мысли. И вообще, ты правильно сказал: любят не за что-то, а вопреки всему. Наверное это просто судьба. — Ну хорошо. Путь судьба. Но узнав меня, познакомившись, почему ты не отвернулась, не ушла, не начала меня подминать под себя? — А зачем? — Ну как, — он подбирал слова, — Ну, не знаю. Так все делают. — Я не делаю. — Почему? — И снова вопрос — зачем? У меня была задача изучить тебя по обрывкам воспоминаний твоих друзей и врагов. Составить не идеальную картину, а реальную. Мне, думается, это удалось. И каждый твой недостаток или страх я полюбила также сильно, как тебя. Он же часть тебя. — Но. Я мог бы стать лучше… — Ты можешь меняться если захочешь этого сам. Меня же и так все устраивает. — Это даёт мне повод думать, что я идеален? — хитрый прищур глаз и мальчишеская усмешка. — Для меня — абсолютно! — Тогда я спокоен, — и целуя меня, — Пойдём в комнату. Хочу слушать Джо Дассена не выпуская тебя из объятий. Он смахнул пыль с проигрывателя. Достал пластинку. Чёрный диск завертелся. Et si tu n’existais pas, Dis-moi pourquoi j’existerais? Pour trainer dans un monde sans toi, Sans espoir et sans regrets? Et si tu n’existais pas, J’essaierais d’inventer l’amour, Comme un peintre qui voit sous ses doigts Naitre les couleurs du jour Et qui n’en revient pas. Et si tu n’existais pas, Dis-moi pour qui j’existerais? Des passantes endormies dans mes bras Que je n’aimerais jamais. Et si tu n’existais pas, Je ne serais qu’un point de plus Dans ce monde qui vient et qui va, Je me sentirais perdu, J’aurais besoin de toi. Et si tu n’existais pas, Dis-moi comment j’existerais? Je pourrais faire semblant d’etre moi, Mais je ne serais pas vrai. Et si tu n’existais pas, Je crois que je l’aurais trouve, Le secret de la vie, le pourquoi, Simplement pour te creer Et pour te regarder. Et si tu n’existais pas, Dis-moi pourquoi j’existerais? Pour trainer dans un monde sans toi, Sans espoir et sans regrets… Et si tu n’existais pas, J’essaierais d’inventer l’amour, Comme un peintre qui voit sous ses doigts Naitre les couleurs du jour Et qui n’en revient. Он гладил меня по голове и, едва слышно, подпевал незнакомому певцу. Певцу гениальному и рано ушедшему. И вновь вернулось тоскливое воспоминание из прошлого «О чем твоя песня, певец незнакомый, над чем ты смеёшься, о чем ты грустишь? Ах как друг от друга теперь далеко мы, ты с чёрного диска со мной говоришь»… — Знаешь, когда я записывал песню о незнакомом певце, я как раз вспоминал Дассена. Такая яркая и такая короткая жизнь. — Ты не поверишь, — я облокотилась на локоть и посмотрела в его глаза, — Я как раз думала об этой песне. — И что ты думала? — Это важно? — Ну, мне хотелось бы знать. — Я вспоминала, как меня колотила дрожь, когда я впервые ее услышала. Так она была мне созвучна. Ведь ты тогда был для меня тем самым незнакомым певцом, которого я могла только слушать. Потом я читала этот текст при поступлении в театральный. Паршиво читала, нужно сказать. — Ты хотела стать актрисой? — он удивленно поднял бровь. — Да, я хотела быть как ты. Во всем. Пока не поняла, что у меня несколько другой путь. — Путь, который привёл тебя в мои объятия. — Да. Прекрасный путь должна я сказать…. В дом Патриарха мы вернулись уже вечером. Нам жутко не хотелось уезжать из квартирки на Баррикадной, но завтра снова сложный день. День книг, новостей и разочарований. Я была уверена, что разочарования будут неизбежны. По сути, моего мужчину все похоронили. Никто не верил в чудеса криозаморозки. Все думали, что если наука и сделает огромный шаг вперёд, то уж точно не на их веку. Поэтому и штамповались биографии, воспоминания и откровения в невообразимых масштабах и многотысячными тиражами. И даже влияние его родителей не могло остудить жажду наживы его «соратников». Я сидела на террасе и пила вино. Мой мужчина был в душе. Чернильная ночь спустилась на суетливый город. Город, который теперь не спал никогда. Мне было так хорошо и спокойно. Пока спокойно. Пока никто не знал о том, что мой мужчина вернулся. Пока не начались бесконечные звонки журналистов, заклятых друзей и поклонниц. Что-то мне подсказывало, что последние, как и полвека назад, будут дежурить у его подъезда. Но это будет чуть позже. А пока — ночь, вино, почти полная луна и относительная тишина. И осознание того, что больше не нужно никуда бежать, прыгать, придумывать и планировать, чтобы познакомиться, завоевать, получить. Можно выдохнуть и получать удовольствие от того, что мой единственный мужчина здесь. Живой, здоровый и, хочется верить, счастливый. Он подошёл неслышно, по кошачьи мягко. Положил мне руки на плечи. Я вздрогнула от неожиданности. — Страшно? — кровожадным тоном спросил он. — Скорее внезапно. — Ну вот… — Ты так хотел меня напугать? — Хотел, но не напугать. — Хотел? В прошедшем времени? — Нет, конечно! Хочу! Сейчас! Здесь! — Это что-то новенькое, — смотрела на него снизу вверх и, не отрывая глаз, начала развязывать пояс его халата. Он зарычал и закрыл глаза. Вечер перестал быть томным. Мы жались друг к другу. После, почти звериного, акта любви нас переполняла нечеловеческая же нежность. Луна пряталась за тучами, а мы, кутаясь в плед, курили и молчали. Я, время от времени, в порыве чувств, хаотично целовала его. Уголок губ, щека, переносица, висок, бровь, ресницы, бесцветная родинка на щеке. Он же, гладил меня по голове и ещё сильнее прижимал к себе. — Пойдём в кровать? — нарушил он молчание, — Хочу вытянуться в полный рост и обнимать тебя сзади. Всю ночь. А под утро… — Не продолжай, — я приложила пальцы к его губам и он, молниеносно, начал их целовать, — Я знаю, что будет утром. Пойдём быстрее в кровать! Утро началось с череды разочарований. В кабинете его ждала полная коллекция воспоминаний и откровений о нем. Он жадно читал и становился мрачнее с каждой страницей. Потом он плакал. Скупо, прячась, по мужски. Его голова лежала на моих коленях. Он всхлипывал, а я гладила его по голове. — Ну почему? За что? Как так можно? К чему вся эта патетика и грязь. Меня как будто вознесли к небесам, а потом искупали в дерьме. Эти воспоминания худрука. Как он меня гнобил, давил, не давал ставить. А тут я «Наше солнышко». А Фурия? Ну зачем? За что? — Милый, они люди. Просто люди. Очень тяжело осознавать, что рядом с тобой живет избранный. Кто-то решает стать приживалкой в лучах славы, а кто-то втоптать в грязь с криками «да он бездарность». Люди… — Но они же все пили у меня на кухне. Мы вместе куролесили и кутили. Мы пили дешевый портвейн и дорогое шампанское. — А вот проверку медными трубами прошли не все. Не вини их. Им сейчас, возможно, сложнее и страшнее чем тебе. Им придётся после всего этого смотреть тебе в глаза. Спустя час он заснул. Провалился в беспокойную дрему. Он вздрагивал на моих коленях, а я гладила его и думала. Каждому гению нужен щит, защищающий его от стервятников. Его щитом стала я. Это был осознанный и сложный выбор. И я с ужасом думала, что же нас ждёт в этом времени. Сколько испытаний нам уготовано. Вечером в новостях сказали об открытии Томских учёных. Завтра будет новость о нем. В субботу собрание у Виктора, а в понедельник съемка его «воскрешения». Мне физически было необходимо быть с ним в этот момент, но, по согласованной с Виктором легенде, мы должны были познакомится чуть позже. Через две недели после операции. Во время первого выхода в свет. И все эти две недели он проведёт в больнице без меня. Забегая вперёд могу сказать, что я буду лезть на стены от одиночества все эти две нестерпимо долгие недели. Но это будет потом, а сейчас — собрание у Виктора. В офисе собрались все. Были даже родители. Мы разрабатывали и согласовывали легенду. Расписывали порядок действий. Закончили уже ближе к ночи. — Константин, а Вы можете отвезти моих родителей домой? — Конечно! Вы поедете с ними? Мой мужчина умоляюще посмотрел на меня, я кивнула. — Да. И, если родители не будут против, останемся сегодня у них. — Конечно мы не против, но у нас тесновато, — начал было отец. — Ничего страшного. Мы ляжем на полу, — и, подмигнув мне, добавил, — Нам не привыкать. Да, счёт пошёл на минуты и мой мужчина пытался объять необъятное. Пока была такая возможность, он хотел проводить с родителями как можно больше времени. В его голове никак не укладывалось, что через два месяца ничего не изменится. Во всяком случае для нас. Мы долго пили чай на кухне и говорили обо всем. О задании, о легенде, о переходе. Спать мы улеглись ближе к двум часам ночи. Тихо бубнил телевизор, а мы лежали и смотрели в потолок. — Знаешь, мне тут так хорошо и спокойно. Странно думать, что через полгода здесь будет музей. Будут приходить чужие люди, платить за билеты, смотреть на мамину коллекцию фарфора. — Это решение твоих родителей и мы должны его уважать. — Я не спорю. Просто… просто здесь время остановилось. Здесь все ещё Советский Союз. — Именно поэтому идея с музеем очень — хорошая. Будет памятник тому времени. — Согласен. Хорошо хоть наша квартира на Баррикадной останется только нашей. Спать было жестко, но какое это имеет значение, когда любимый мужчина тихо сопит в твои лопатки? Днём мы вернулись в дом Патриарха. Нам предстояли сборы и разлука. Ни я, ни он не хотели думать о том, как мы переживём эти две недели. Он — под прицелом телекамер, я — катаясь по полу от тоски. Мы говорили о пустяках, не разлучаясь ни на секунду. А ближе к вечеру разожгли камин в кабинете и устроились на полу в компании с бутылкой вина и Фрэнком Синатрой. — Как же я буду без тебя? — задумчиво спросил он, глядя на языки пламени в камине. — Смею надеяться, что плохо. — Я серьёзно. Я как вспомню 10 лет без тебя в прошлом — у меня холодеет позвоночник и начинается паника. — Ну прости, прости, прости. Ты же знаешь, почему были это 10 лет. — Знаю, но страх — он же иррационален. А вдруг ты влюбишься в кого-то и бросишь меня. — Это вряд ли. — Ну вдруг. — Невозможно. Совершенно невозможно. Чтобы влюбиться в кого-то, этот кто-то должен быть лучше тебя, а это уже фантастика. — А страсть? Вдруг случится страсть. — Исключено. — Ну откуда ты знаешь? Я повернулась к нему, пытаясь прочесть по выражению лица насколько серьезен его вопрос. — Со страстью так же как и с влюблённостью. Точнее для того, чтобы возникла страсть к другому мужчине, нужно быть недовольной своим. А ты меня абсолютно устраиваешь. Во всем. — Тогда я могу быть спокоен? Все это правда навсегда? — И даже дольше. — Тогда я спокоен. Буду считать дни до нашей встречи в доме актера. — Да, в пока может быть мы перестанем говорить о плохом и начнём заниматься более приятными делами. Я сегодня была очень плохой девочкой. Накажи меня.