То, что остаётся

      В итоге Джошуа вызвал такси и укатил вместе со Стэном. Или кто он там. Зак вернулся в гостиную, бухнулся на диван и некоторое время смотрел в потолок. А затем сделал попытку разобраться — чувствуя при этом, что ситуация чертовски опасная и что колдовской круг, защищающий сознание от окружающего враждебного мира чертовски ненадёжен — закрыл глаза руками, мысленно прокручивая в голове события последних дней: приезд Джошуа и их разговор, звонок, второй разговор, поездка на кладбище, поиски кассеты, явление Стэна… На последнем пункте что-то неизменно щёлкало и ломалось, словно магнитофон памяти раз за разом зажёвывал плёнку воспоминаний.       — Неделю назад, — громко сказал Зак, открывая глаза, — ну ладно, восемь дней назад, всё было по-другому. Была наша легендарная студия, в которой тусовались легендарные мы, Mary Of Iron, Джош, Рэй, Чарли и я. И никаких… никаких… гостей… со стороны… Со стороны нашего прошлого не было, — закончил он, подобрав наконец слова. Помолчал и добавил: — Был только озабоченный Джош, но это, допустим, не так уж странно… Так какого же хрена сейчас… и почему… и, главное — как… шестнадцать лет спустя и… это что, Армагеддон, что ли?..       Остаток дня Зак провёл частью в подвальной студии за барабанами, частью — дрессируя Кобру, частью — просматривая новостные ленты, общаясь с людьми разной степени близости и нужности (Джош на пару минут появился на фэйсбуке, прочитал сообщения, но не ответил) и играя в приставку. Он с тяжёлым сердцем написал Мардж: «Прости, сегодня не получается» и тут же получил ответ: «Окей, я всё равно еду в Н-Й на выставку» — хлопнул себя по лбу («Она же предупреждала!») — и улыбнулся, представив, сколько разговоров об искусстве ещё будет ждать его потом. Мардж подмигнула ему в сумерках с автопортрета.       Поздно вечером, вернувшись с пробежки и торжественно пообещав себе, что завтра он проведёт день с большим толком, Зак, тем не менее, спать не пошёл.       Сидя в гостиной при выключенном свете он в конце концов признался себе, что весь день как будто ждёт чего-то. Или кого-то.       Когда, уже не слишком соображая, спит он или бодрствует, Зак услышал, что во входную дверь поскреблись, он понял: вот она, кульминация. Сейчас, ночью, Зак не испытывал такого страха, какой был у него днём. Ночь всегда казалась более понятной и близкой. Ночь была милостива. К тому же, Кобра молчала. Ощущают ли собаки призраков? Прячет ли Кобра сейчас благоговейно свою морду между вытянутых лап или просто спит, почитая пришельца за отголоски дневных впечатлений, утомившись после долгого бега по набережной, сырой морской дух несёт вести о пропавших моряках и гигантских рыбинах с Ионами во чреве?       «Я и есть Иона», — Зак посмотрел за окно. Фонари казались огоньками глубоководных рыб-удильщиков. Затем подошёл к двери и позволил колдовскому кругу распасться.       Он ни о чём не спрашивал на этот раз. Он просто стал на двадцать шесть лет моложе, возродился, словно феникс из пепла. И ещё он знал — хотя в темноте этого было не разглядеть: радужки снова были бронзовыми, словно затянутые тиной омуты. Сейчас Зак был уверен: для ревности не могло быть причин, ибо это был вовсе не тот Стэн, которого знал Джошуа. Это был Стэн Зака, Стэн, сошедший со старой видеоплёнки. Тот, кого ему так не хватало всё это время. Тот, кто навсегда, казалось бы, остался в весне 1990 года, ещё до Бланша, ещё до всех своих странностей и медленного угасания. Потому что фениксы не должны тлеть — они вспыхивают и сгорают мгновенно. И только тогда они могут начать новую жизнь.