Шторм в Африке

Тот ужасный конфуз Майло мечтал забыть как страшный сон. Бармен, конечно, ничего не сказал, только удивлённо повёл бровями, а Майло горел в аду от стыда и прятал в ладонях пылающее лицо. Кое-как натянул мокрые штаны на ляжки и пулей вылетел из клуба. Ближайшие несколько месяцев он сюда и носа не кажет. И это ещё не всё. Временами омега стал ловить себя на поистине скотском занятии. Он разглядывал Дугласа, мать его, Барковича с таким первобытным любопытством, что Кэллам нередко чертыхался и тыкал локтем ему в бок: — Ты шутишь, что ли, нельзя же так откровенно пялиться на людей! Это неприлично! И Майло в смущении отводил глаза. Сам-то он терпеть не мог, когда его обсматривали, как какую-то концептуальную экспозицию в музее современного искусства, так что «неприлично» — ещё мягко сказано. Была и другая проблема: начало спортивного сезона. То есть, объясняя доступно, это обязательный кросс в честь его открытия, после которого Майло всегда выплёвывал лёгкие, выступления хорошеньких чирлидеров, распутное пьянство по выходным и, самое главное, матчи. Один за другим, словно неиссякаемая череда чёрно-оранжевых, в цвет университетской форме, ярких мазков на холсте. Как спортсмены в таком ритме успевали просыхать — великая тайна, потому что развлекались они почти каждую ночь: сначала обмывали свои победы, потом — победы других сборных. В случае поражения тоже пили, только с притворно-скорбными выражениями на лицах. И всё это, по традиции, в Доме братства — скопище тестостерона и феромоновых бомб. Кэллам теперь торчал там безвылазно. Ему не хватало танцев, чтобы полноценно блистать на сцене, так что каждый год он записывался в команду чирлидеров ровно на один сезон. Едва ли из благородного желания поддержать сборную. Просто в форме он выглядел бесподобно и прекрасно это знал. А вот Майло от чирлидинга воротило всем нутром: может быть, он и не был хорошим человеком, но, по крайней мере, стремления его были далеки от вызывающе ярких кислотных костюмов и страхолюдских помпонов, фальшиво шелестящих под фальшивые пластмассовые улыбки, — а это почему-то недооценённый в обществе плюс. На открывающее выступление Кэллама он пошёл с унылым видом гигантского одолжения на лице. Сел сбоку на трибуне, нехотя помахал счастливому другу рукой и, стараясь полностью игнорировать плебейские танцы команды поддержки, принялся лениво разглядывать слаженные фигуры на площадке. Среди них был и Даг, и он тоже его заметил: выдал себя самодовольной улыбкой до ушей. Потом ловко размялся, как на смотринах, сверкая литыми мышцами, покидал трёхочковые и угловые — ни разу не промахнулся, — и, видимо, решив, что он достаточно разогрет, начал демонстративно кокетничать с кем-то из чирлидеров. Майло закатил глаза: зачем этот цирк? Хорошо, что Даг не подался в актёрское — игра у него скверная. На сиденье справа, пока Майло давился усмешкой, плюхнулся Квентин. Небрежно расстегнул чёрный балахон, стянул серую короткую шапочку, тщательно пригладил одной рукой непослушные волосы на голове. Пах он замечательно: горной зимней свежестью, в которой мечтаешь утонуть посреди стеклянных коробок вонючего города. Квентину очень идёт холод. Он в нём похож на полярного короля. — На кого ставишь? Дурацкий вопрос. Майло поморщился, сунув руки в карман. — На Кэла, конечно. — Так ты, значит, пришёл, чтобы просто поддержать друга? — Можно и так сказать. Квентин ухмыльнулся, покачав головой. — Ему и так хватает внимания, лучше посмотри на меня. Ты игнорировал все мои сообщения последнюю неделю, это бесит. Майло, сидевший вполоборота, развернулся и выжидающе уставился в светло-карие, почти янтарные глаза напротив. Те в ответ сверлили его нечитаемым взглядом. То ли Квентин недоволен, то ли уязвлён, но выглядит он чересчур отчуждённо на фоне возбуждённых болельщиков. Как и сам Майло, наверное. — Прежде чем ты начнёшь меня осуждать и, может, даже бросишься с кулаками, я хочу сказать сразу: меня мало волнуют ваши отношения с Дагом. Любовь-нелюбовь… какая разница? Если хочешь, я заранее извинюсь за то, что собираюсь с ним переспать. Но от своих планов я отказываться не буду. Вот и всё. — Сногсшибательное благородство, — Майло беззлобно засмеялся. — Мог бы не утруждать себя рассказами об этом. — Мог бы, — согласился Квентин и вальяжно закинул ноги на спинку сиденья, — но я предпочитаю не водить хороших людей за нос. Какие-то пьяные отморозки воинственно горланили позади них. Майло вздохнул, пропустив комплимент мимо ушей. О чём тут ещё говорить? Он ощущал на себе два взгляда: один, гневный и ревностный, — с площадки, второй, растерянный, смертельно обиженный, — на расстоянии вытянутой руки. Он успел пожалеть, что уступил уговорам Кэла и притащился сюда. На трибуне рядом остались свободные места, Майло поднялся, чтобы уйти: здесь было душно, пора пересесть. — Считаешь меня блядью? — внезапно спросил Квентин, умоляюще вцепившись в рукав его пальто. — Ну, вот такой я человек, сам себя ненавижу. Нимфомания — это болезнь. Так что не смей осуждать меня. Никто не может судить меня за то, что я такой. На секунду показалось, что Квентин тронулся умом: были безумство и дикость в его лице, в неровном дыхании, в том, как дрожали бледные губы и цепкие костлявые пальцы в блестящих серебряных кольцах. А потом Майло долго молчал и думал, остановившись прямо над ним. Можно злиться или обижаться, раздражаться на эту внезапную фамильярность, с какой обратился к нему Квентин и какую Майло всегда презирал в людях, можно вот так картинно выдернуть рукав, сердито глянуть на омегу и сказать ему что-нибудь гнусное, словом, всем своим видом показать, кто тут птица высокого полёта. Наверное, так сделал бы Кэллам, но не Майло. Он думал и чувствовал, что ему вообще-то плевать, потаскуха Квентин или нет, — да кто он вообще такой, чтобы быть чьим-то судьёй? — и на душе, наконец, прояснилось. Им овладела холодность ума. Вот он, Квентин, сидит рядом. Совершенно загадочный и нездоровый человек. Что-то необычное скрывается в его янтарных глазах, беспечный их блеск обманчив. А внешне — фальшивка. Содрать бы с него краску. Пусть он будет серебром, а не платиной, — серебро ничем не хуже других благородных металлов. — Хватит притворяться другим человеком. — Что? — Ты слышал. В любом случае, — Майло пожал плечами и мягко отстранил руку Квентина, — я тебя не осуждаю. И ты себя тоже не осуждай. А до трибуны он, кстати, так и не дошёл: бросил стыдливый взгляд на Кэла и, убедившись, что тот его не видит, воровато двинулся к выходу. *** На Рождество они с родителями всегда улетали из штата. Их ждали в Пенсильвании, в Нью-Йорке, в глухой провинции на ферме в Торонто, в норвежской деревне и японском пригороде... их ждали везде, куда простирались геологические корни Миллеров, а Миллеры — это большая семейка, и филиалы у неё повсюду. Но в этом году Майло с упавшим сердцем паковал чемодан к деду в Бирмингем. Роберт тоже имел крайне несчастный вид, и отец, глядя на них, беспомощно разводил руками в стороны и предлагал остаться дома: «Ладно, поедем в следующий раз». Но Миллеры глубоко чтят семейные традиции, а ещё не видят смысла откладывать обязательную экзекуцию, так что в воскресенье, в канун Рождества, они втроём летели в Алабаму, и Майло содрогался от досады, а папа всё время ободряюще сжимал его руку. Каникулы в Бирмингеме — сущий ад. Его нужно периодически переживать, чтобы не навлечь на себя праведный гнев деда. На зимние праздники он посылает открытки всей семье и тратит, наверное, кучу денег на почте. А всё это вообще особая история. И начинается она со звонка: дед триумфальным тоном объявляет, что разослал своим «дорогим людям» поздравления, и, должно быть, уже скоро они придут. День ото дня каждый «дорогой человек» с ужасом опускает руку в почтовый ящик, и сложно сказать, что хуже: мнимая радость от того, что там ещё пусто, — недолговечная радость, которая скоро сменится безысходностью, ведь на кой чёрт вздыхать с облегчением, если открытка придёт и это неизбежно, — или вселенское разочарование, нахлынувшее моментально, когда тонкий конверт зашелестит под дрожащими пальцами. Потом этот конверт нужно показать остальным, а это тоже неприятная процедура: чувствовать себя не то палачом, не то последней на свете сволочью, но в конце концов, они же тоже знали, что так будет? «Я сегодня в почтовый ящик заглянул…». Кто-нибудь с бессмысленной надеждой успокаивающе улыбается: «Может быть, это поздравительная открытка? Дед говорил, что хочет поехать на горнолыжный курорт этой зимой…». Зачем напрасно утешаться самообманом? Вся семья вскрывает конверт, разворачивает открытку, а в конце, как всегда, чёрной шариковой ручкой одна короткая приписка: «Жду вас к себе на Рождество. Дедушка». А дальше отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. «Три года не ездили к деду, нужно поехать!». Да, придётся. Какая абсурдная ситуация! Целая трагедия в одной маленькой открытке. С мертвенно-бледным лицом все пакуют вещи в Бирмингем и думают, что прожили в сущности неплохие три года. Какими счастливыми они кажутся теперь перед поездкой в Алабаму! Невыносимая неделя, сжалься, Господи! Но первый день всегда сносный. Обманчиво сносный. Появляется даже мысль: «Может быть, в этот раз всё будет не так уж и худо!». Но это происки сатаны, и им нельзя верить. Днём все сиротливо отдыхают у себя в комнатах, опасаясь выйти в гостиную, а вечером начинаются приготовления. Приехали дядя Алек из Оклахомы со своим новым мужем, дядя Карл с тремя детьми, дедушкин брат, дедушкин деверь, сюда сослали Вернона и Берга в качестве наказания за брошенный колледж, — и устроит же им дед! — и ещё много кто приедет после Рождества, потому что дом огромный, и места в нём хватит всем. Повсюду нераспакованные вещи, подарки, запах индейки в духовке, топленого воска и мирно потрескивающих в камине дров. Альфы возятся с ёлкой, и слышно, как они весело заливаются над очередным неудачным романом дяди Руперта — самого младшего из дедушкиных сыновей и единственного холостяка в семье. Омеги колдуют на кухне и негодуют, что Руперт, золотая голова, всё ещё одинок, а потом обсуждают, как Сэдди с Клодом уже пятый год игнорируют дедовы приглашения, — обсуждают и завидуют до смерти. По сути, это самое замечательное время — вечер, когда все в сборе и ещё не раздражают друг друга или уже раздражают, как новоиспечённый молодой муж дяди Алека — «та ещё профурсетка, Господи, и что он в нём нашёл?», — но все готовы это терпеть, и бесконечный трёп, и детские вопли, и дедовы замечания тоже, потому что, честно, очень радостно всех видеть и радостно знать, что всё хорошо. Майло всем сердцем любил своих родственников, но он также считал, что любить их лучше всего на расстоянии. Когда обстоятельства загоняют вас под один кров на пару дней или, не дай Бог, даже неделю, это ужасно и почти невыносимо терпеть: фамилия-то одна и кровь вроде одна, но объединяют они таких, оказывается, полярно разных людей! А некоторые вообще из другой культурной среды, и с ними ещё тяжелее найти общий язык, особенно, если вы впервые видите друг друга. Поэтому Майло предпочитал по большей части скромно отсиживаться в комнате с книгами и Жоржем — своим графическим планшетом. Иногда к нему заходил дед и вёл долгие нравоучительные беседы, и Майло, ненавидевшего их всей душой, каждый раз трясло от вежливого стука в дверь. Хуже него только пытка моралью во время всеобщего ужина, когда даже глазами убежать некуда. Дед каждому наступает на горло, чтобы и кусок туда больше не лез: — Роберт, сынок, у всех моих сыновей многодетные семьи, а у вас только Майло. Нехорошо как-то, не по-людски: столько денег и всего один ребёнок, притом омега. Омеге нужен супруг. Он выйдет замуж, и плакали ваши денежки, и кончатся у вас Миллеры. Пока не поздно, рожай альфу. Альфе — капитал и, самое главное, фамилия. Папа криво улыбался. Десяток глаз исподлобья сочувственно следили за ним. — Нет, боюсь, не справлюсь с двумя… Да и возраст уже… — С двумя? — нетерпеливо перебил дед, разом бросая приборы на стол. — Посмотри на Алана, сынок. Ему сорок два, в прошлом году за шестым пошёл. И ничего, прекрасно справляется. Отличный отец, примерный муж. Никогда не забивал себе голову ерундой вроде карьеры… И понеслась. Дед фонтанировал, папа злобно косился на отца, а тот виновато пожимал плечами: что я, мол, могу сделать и кто я такой, чтобы противиться воле судьбы? Майло тяжело и громко вздохнул, и дедов гнев, как комната с зеркалами, в которых отражаешься бесчисленное количество раз, мгновенно обратился к нему: — А разве не прав я, сынок? Зачем омегам университет? И колледжа было бы достаточно. Омеге главное — хранить семейный очаг и воспитывать детей, а остальное — чушь и ерунда! — Папа, лютый противник а-патриархата, попытался вступиться: по итогу они закусились с дедом о нужности омежьего образования и роли омег в институте семьи. Гнусная консервативная сколопендра против изящного либерального скорпиона. Скорпион жалил безжалостно. Так держать, Роберт, 1:1! Под звон серебряных вилок о дорогой фарфор и словесной перебранки Майло забывался, а приходил в себя уже с опозданием, когда разбирали его внешний вид. Классическая концовка любого дедушкиного монолога. — Тебе давно пора перестать так выряжаться и стричься, ну что это, это по-божески, что ли, вот так вот бриться наголо? На плаванье ещё ходил, чего придумали, омегу — на плавание!.. В общем, нужно взрослеть, сынок, иначе ни один альфа на тебя не посмотрит… Майло даже засмеялся. Вот дела! Пригодилась метка! Пригодилась, с ума сойти! Деда сейчас инфаркт хватит. — А у меня уже есть альфа, — и показал всем метку на шее. Дядьки присвистнули, папа покровительственно кивнул, братья хлопали в ладоши и широкой улыбкой поздравляли Майло со стратегически важной победой над дедом. С незапамятных времён не многим удавалось такое совершить. Это подвиг. Большой и легендарный. Дед кончился на полуслове. Медленно повертел приборы, молча глянул с каким-то отвращением в тарелку. Видимо, аппетит пропал. — Ну, поздравляю сынок. Я и не сомневался. Ведь самое первое не внешность, да, мои дорогие люди? Душа — вот что. На четверть часа он притаился — сколопендра была в нокауте. Наконец-то заговорили со всех концов стола, разгорелись споры, бахнули громким басом альфы, смех, веселье, счастье… Пока Вернон, соломенная голова, не упомянул про колледж. У деда брови изумлённо взмыли вверх: — Ты что, колледж бросил, дубина? — Так и Берг тоже… И снова заскрипели ржавые врата ада. Кто-то даже застонал. Выходили из-за стола подавленные. Только дядя Руперт светился счастьем: ему, конечно, за холостяцкую жизнь тоже перемыли кости, но он в общем и целом дедовы нравоучения просто обожал — всегда надрывался от беззвучного смеха. Зато от Вернона и Берга никаких личностей к концу тирады не оставили, одни только нелестные выражения, потому что омегам университет ни к чему, а альфам без высшего образования делать нечего, — так считал дед.

***

Дни в Бирмингеме текли медленно. Иногда все вместе выезжали кататься на лыжах, но Майло лыжи недолюбливал, зиму вообще ненавидел и потому редко выползал из комнаты. Торчал в ней днями напролёт, как жук. Дед изводил разговорами, семейные ужины превращались в баталии, муж дяди Алека, бедный новообращённый Миллер в их огромной семье, на третий день заходился в истерике и до конца недели не издавал ни звука, только с ненавистью впивался взглядом в любого, кто пытался с ним поговорить. Ему сострадали многократно: он-то, бедняга, представлял себе «отвязный уикенд, а не такое дерьмо». Но дерьмо, как и всё в этом мире, слава Богу, не бесконечно, и где-то на горизонте уже маячила обратная поездка домой. Майло скучал по дому. И не только по дому, честно говоря. С Дагом они даже не разговаривали, но обычно были друг у друга на виду. А теперь Майло здесь, в другом штате, и что-то рвёт его на части, зудит беспрестанно под кожей, словно мелкий паразит, тянет назад, откуда всё начиналось, и просто до невообразимости раздражает. Ещё больше, чем дед в своей самой неизящной, ничем не прикрытой назойливости. Даг, наверное, себе ни в чём не отказывает на каникулах. Он уже дважды обыграл соперников и, судя по фотографиям Ронни в Инстаграме, вовсю готовился к следующему матчу. Майло думал об альфе и решил больше ни о чём не думать. Думанье — это философия, а философию он терпеть не мог. Он просто лежит на расправленной кровати, задрав лодыжки почти к голове, полуснятый шерстяной носок грозится упасть ему в рожу, а руки тем временем с болезненным усердием сжимают бёдра, ненароком ныряют под шорты, под синие свободные трусы с лимонами на заднице… В голове — Даг Баркович. Он один на площадке. Майло смотрит на него с трибун. Очень эстетичные руки. И атлетичные ноги. Глаз не оторвать. Даг неспешно шагает к нему. Он какого-то хера в смокинге. Волосы аккуратно уложены и вьются, ленивцы, чёрной смолой. Пряди сверху собраны в пучок чуть выше затылка. Красиво. Ему очень идёт. Даг протягивает Майло белую, словно полотно, ладонь: — Потанцуешь со мной? Магнетический запах. От волос, всего тела и добродушной улыбки на гладко выбритом лице. Майло колеблется, блуждая взглядом — поблизости ни единой души, потом нерешительно берёт Дага за руку. Для них играет мягкий, ленивый джаз. Гаснет свет, молчат прожектора. В полутьме Майло не видел, но всей кожей чувствовал, как Даг смотрит на него, не отрывая глаз. В одиночестве они вальсируют по кругу, а тёплые пальцы касаются метки, аккуратно обвивают напряжённую шею, пока горячий нос рисует узоры на висках. — От тебя приятно пахнет. — Правда? Альфа кивнул. Его большая ладонь крепко сжала тонкую кисть омеги. — Хочешь, уедем отсюда? — Куда? — Мне без разницы, — с придыханием ответил Даг. По спине и затылку бегут мурашки от его шёпота. — Можем в другой штат, а можем — к тебе. Бесстыдные губы невесомо касаются уха, и Майло вздрагивает, уперевшись в могучие плечи, а у самого колени подкашиваются, и сердце выпрыгивает из груди. — Не надо, пожалуйста. Даг лукаво улыбается и притягивает его к себе. — Видишь, — шепчет он, положив нервную ладонь омеги на оттопыренную ширинку своих брюк, — видишь, что ты со мной делаешь, Майло? Майло заикается, выдирая руку. — Слушай, ты, наверное, меня не понял... — Не обманывай себя, — альфа присасывается к шее, словно пиявка, кожа — сплошной оголённый нерв, — ты хочешь. — Нет... не хочу. Майло пытается отстраниться, но Даг перехватывает его запястья, заламывает их за спиной и быстрым шагом толкает к трибуне. Спотыкаясь, они минуют ряды, и скоро омега ощущает щекой прохладу панельной стенки. С него стягивают штаны, оглаживают сзади. Ах, так хорошо, Господи!.. Майло сдавленно стонет. И ехать никуда не хочется. — Другое дело, — посмеиваются за спиной. Когда его грубо насаживает капитан баскетбольной команды, Майло не может удержать восхищения: да, это очень круто, да, Даг Баркович — охеренный альфа, он бы всегда вот так подставлялся, лишь бы Даг не вынимал из него своего члена, пусть повяжет его, пусть все знают, кому он принадлежит, о, Господи, о Боже, блядь, да, так хорошо, что за проклятье, его трахают на баскетбольной площадке, о Боже мой, это транслируют по экрану, Майло видит на нём собственное лицо крупным планом — широко открытый рот, вся мимика — транспарант экстаза. Он так пошло стонет и выгибает тело навстречу дугой… да, да, да! Его моментально разворачивают, ставят, как раба, на колени: — Возьми в рот. Майло не думает. Думанье — это философия. Он просто обхватывает губами кровь и плоть от своей плоти, они же с Дагом — одно целое, так ведь? Слюна течёт по подбородку и капает на воротник мокрой рубашки. Даг грубо вбивает член ему в глотку, крепко впиваясь в затылок: — Хороший мальчик. Умница. Майло благодарно кивает и сосёт с трёхкратным старанием. Низкий, хриплый голос альфы лучше любой похвалы. ...Майло лежит, запрокинув ноги, родные пальцы нетерпеливо хлюпают в нём. Член в последнюю секунду изливается на грудь так красноречиво, что хочется попробовать себя на вкус. Проклятье! Минуту он дышит рвано, тяжело. Потом краснеет до ушей, с ненавистью вспоминая Дага. Между ног влажно, между первой и последней мозговыми извилинами — пропасть смущения, стыда и вселенской досады. Замечательно! Он только что дрочил на Дага и воображаемо отдался ему, как последняя течная сука. Хорошо, в комнате полно салфеток и дверь на замке. Пока Майло вытирается и меняет бельё, телефон надрывно вибрирует. Должно быть, ничего интересного: небось Вернон в очередной раз присылает фотки, как они всей семьёй головокружительно катаются на лыжах. Майло закатывает глаза и нехотя заглядывает в экран, а потом мгновенно теряет дыхание: у Квентина день рождение в следующую субботу, и он приглашает его. И Дага.