- Простите, счастье закончилось.

      «Паника?»       Нет, этого просто не может быть, ведь панические эмоции довольно сложны и вообще запрещены, но тогда что?       «Волнение?»       Я обернулся и увидел, как ещё несколько человек озираются по сторонам с растерянным видом. Да, это может быть волнение, но почему оно так сильно действует? Большая концентрация? Может быть.       Я не спешил записывать свои ощущения на лист бумаги, ведь мог сам себе таким образом вырыть могилу. Однажды я уже поступил неправильно, записав все свои реальные мысли, но тогда у меня были большие проблемы, хоть и зачеркнул потом весь бред.       Вдруг моя рука ощутила, как кто-то сжал её, немного поглаживая — Соколина смотрела на меня, немного потупив взгляд. Почему-то на мгновение мне показалось, что она сейчас испытывала что-то настолько волнительное, что не могла не попросить моей помощи подобным жестом.       Соколина, как и вся семьи Вергас любила меня, как родного. Видимо, поэтому она и решила сесть сегодня со мной, предчувствуя что-то. Но, если она чувствовала, что сегодня нам дадут какую-то негативную эмоцию, то почему она не села со своим мужем, в котором души не чаяла? Может быть, между ними что-то случилось, и поэтому женщина повела себя так? Этого я не мог знать.       Вдруг Соколина вновь обернулась в сторону своего мужа, и только тогда я увидел в её глазах… Тревогу? Да, точно, тревогу, именно эта эмоция была контрольной на этой неделе. Посмотрев в ту же сторону, что и женщина, я не сразу понял, что же так беспокоит её. Сокол приветливо улыбнулся своей любимой, когда они встретились взглядами, а потом посмотрел на хмурую девушку, сидящую рядом с ним. На хмурую, очень похожую на Соколину девушку. Тогда я понял, что Сокол смотрел на свою дочь.       Только сейчас я узнал в этой хмурой молодой особе дочку Сокола и Соколины — Дженнифер. Она была старше меня на пять лет и жила отдельно от родителей, работая в типографии: типограф отличался от корректора тем, что второй мог изменять текст по требованиям или по своему собственному усмотрению, но потом отдавать изменённую работу на ещё одну проверку, где уже и решали, стоит ли публиковать то или иное произведение.       Типограф же просто печатал книги, журналы и другую бумажную продукцию, которую ему скажут. Также типографу, как Дженнифер, приходилось сотрудничать с дизайнерами, которым была дана задача сделать и придумать обложку для продукции. Всегда дизайн необходимо было делать по макету, который уже много лет был основой всех книг, ведь главным, что должно было побуждать человека прочитать ту или иную книгу — информация в книге, но никак не её обложка (так считали люди, сидящие «выше»).       Кажется, что я минуту смотрел на семью Вергас, которые всегда казались мне прекрасной семьёй. Мои мысли вскоре возвратились к той эмоции, которую мне было необходимо узнать.       «Тревожность?»       Это оно, это та эмоция! Я привычно помедлил перед тем, как вписать в бланк название эмоции. Каждую неделю, даже поняв, что это была за эмоция, я не мог сразу написать её название, пробуя ещё раз «распробовать» её. Мой взгляд метнулся к часам, которые показывали, что уже через двенадцать минут необходимо будет сдать свою анкету, которая выглядела так:       «Арчи Беллос; 19 лет; улица Зелёная, дом 16, квартира 9; номер проверки: «688».       «Тревожность»       Индивидуальная психологически-эмоциональная особенность, проявляющаяся в склонности человека часто переживать сильную тревогу по относительно самым разным (в основном небольшим) поводам. Рассматривается либо как личностное желание испытывать эту эмоцию, либо как связанная с необходимостью ощущать эту эмоцию в момент большого потрясения. Нередки случаи, когда люди ощущали себя лучше после травмирующей ситуации, выпив эмоцию, чем те, кто не решался выпить «тревожность».       Я почти слово в слово повторил определение из словаря, который читал сегодня ночью. Конечно, я должен был также предположить дозировку эмоции, но к тому времени, как я задумался об этом, эмоция уже начала выветриваться, оставляя нейтральность за место себя.       Спустя пару минут наши работы забрали со столов, и мы с Соколиной обсуждали сегодняшнюю проверку. Как обычно были те, кто совсем не понял эмоцию и явно показывал это, дёргая ногой или стуча пальцами по столу: для каждого это было необходимо. Я вновь обратил внимание на Дженнифер, которая с какой-то улыбчивостью рассказывала что-то Соколу, пока её светлые волосы, такие же, как у мамы, отливали на солнце золотистым цветом.       Но когда она увидела, что я наблюдаю за ними, то её улыбка быстро исказилась, а её взгляд устремился в мою сторону. «Презрение»? Нет, скорее просто неприязнь ко мне, которая сопровождала нас обоих при виде друг друга. Наши взгляды на жизнь были совершенно разными, а манера речи девушки всегда казалась мне довольно грубой. Ведь она никогда не умела держать язык за зубами, имея собственное мнение по любом поводу.       В свою же очередь, девушка недолюбливала меня за то, что я часто общался с её родителями, которые «просто вежливые люди, чтобы отказать тебе в общении», как однажды сказала светловолосая. Ей также не нравилось, что я мог так спокойно выслушивать критику в свой адрес и даже агрессию, когда девушка бы ответила обидчику, как делала с самого детства.       Но совсем скоро это стало не так важно, ведь стали объявлять номера, которые точно прошли проверку, и я был в их числе. Я быстро вышел из кабинета, замечая, что Сокол и Дженнифер остаются в комнате. Сейчас я был полностью свободен, а моей работы на сегодня по доставке не было. Поэтому я решил, что могу позволить себе купить горячий напиток в одном из кафе.       Чтобы не сидеть одному, я решил подождать компанию друзей и заодно поблагодарить Оливера за тот раз, когда он помог мне скрыть моё чтение на занятии перед преподавателем. Если быть честным, то я очень редко позволял себе сходить в кафе или подобные места, ведь моих денег с заработка хватало на оплату квартиры и еды, но на излишества у меня оставалось жалких четыреста крентов, на которых не сильно то и разгуляешься. Всего за месяц я мог получить от двух тысяч пятисот (это мой минимум, который каждый месяц отдавал мне Сокол, даже если заказов не было так много в этом месяце) до четырёх тысяч крентов, но такая сумма за всё время работы была в моих руках единожды в продуктивный месяц. На квартиру, мелкие бытовые мелочи и еду у меня выходило порядка две тысячи шестьсот крентов, что было не так уж и много, но для меня было весьма удручающе.       Средний прожиточный минимум на одного человека составлял всю мою зарплату в обычный месяц, но я смог жить на две тысячи шестьсот несколько лет, занимая у кого-то денег только в самых крайних случаях. И хоть от моих средних трёх тысяч оставалась небольшая сумма, но почти всегда она уходила на что-то нужное: канцелярию (в особенности ручки), непредвиденные расходы, перекусы по дороге, если я опаздывал на занятия и на подобные встречи с друзьями.       Только я вспомнил о них, как на горизонте я смог заметить две фигуры, быстро идущих к мне. Это были Кэра Манч и Арис Элмас, которым обоим было по девятнадцать лет. Я заметил беспокойство на лице девушки с короткими чёрными прямыми волосами, когда лицо Элмаса, покрытое веснушками, выражало скорее озадаченность, нежели волнение. — Что-то случилось? — сразу же спросил я. Пить сейчас эмоцию «волнение» или подобную ей не хотелось. — Оливера задержали, он не прошёл проверку. Сейчас пишет проверку вновь, но с другой эмоцией, — на одном дыхании выпалила девушка в то время, пока Арис успел только открыть рот, чтобы начать говорить. — Я же говорил тебе, Кэр, что всё у него в порядке будет. Он сдаст, как сдавал все эти двадцать лет ранее, — поспешил уверить в это девушку Элмас, но мне показалось, что эти слова он уже произносил ранее. — Ты опять забыл, что проверку проходят с шести лет, а не с рождения!       И они вновь вернулись к тому, с чего начали. Прошло двадцать минут, и мы увидели Оливера, который медленно шёл к нам. Первее всех к нему подбежала Кэра, крепко обнимая и говоря что-то на ухо. Мы же с Арисом подошли к нему, спокойно выдыхая, но совсем скоро я понял, что рано «обрадовался»: на парне не было лица, венки слегка пульсировали, его шатенистые прядки прилипли лбу, а кожа стала совсем бледной. Я впервые видел Флимена таким. — Страх… — неожиданно произнёс он, заставляя всех нас замолчать и выслушать его. –Вторая эмоция, о которой я писал, был страх.