Undone, Undress

— Нервничаешь? — Немного. А ты? — И я, — Луи тяжело вздыхает. — Это нормально, что нам страшно. Но всё будет в порядке. Гарри бессмысленно кивает, но не похоже, что он в это верит. Луи и сам не уверен, что понимает. — Я так рад, что ты со мной здесь. Я понятия не имею, что бы я делал, если бы был один. — Никто не должен проходить через это в одиночку, Эйч. Но я рад, что могу быть рядом с тобой. Они в машине, едут в похоронное бюро. Луи за рулём. Гарри сидит на пассажирском сиденье, дрожит и дёргает коленом вверх-вниз так сильно, что кажется, будто машина трясётся. Они пробовали слушать музыку, но это не сработало — слишком нервничают, чтобы сосредоточиться на чём-то ещё. Менее чем через час Гарри увидит своих приёмных родителей впервые за более чем три года. И столкнётся со смертью бабушки, с которой был очень близок. Естественно, Луи тоже нервничает. Он беспокоится о том, как Гарри со всем этим справится. Он определённо хотел бы, чтобы вчера всё закончилось настоящим сексом, потому что, возможно, сейчас они оба были бы более усталыми и расслабленными, более спокойными. К сожалению, для этого уже слишком поздно, если только они не перепихнутся в церкви, что кажется вообще нереальным. Луи обещает себе украсть Гарри на минутку и спрятаться с ним в туалете. Может быть, он даже затащит его в одну из кабинок и будет целовать, до тех пор пока тот не успокоится. Они прибывают в похоронное бюро слишком рано. Парковка едва ли заполнена наполовину, но Луи всё равно паркуется поодаль, поэтому им приходится идти дольше, чтобы попасть внутрь. Просто попытка потянуть время. По крайней мере, он на это надеется. — Как я выгляжу? — спрашивает Гарри, когда они оба выходят из машины, оттягивая момент похода в здание, в котором они сейчас должны находиться. — Отлично, — честно отвечает Луи. Затем со смешным акцентом добавляет: — Ошэнь эффэктно. Гарри закатывает глаза, но всё же ерошит волосы и теребит свои кольца. Определённо нервничает. Он облачён во всё чёрное: джинсы, футболку, ботинки. Как всегда, потрясающе красив. В другой обстановке он выглядел бы как рок-звезда. У них возникли проблемы, когда они начали собираться: во-первых, выяснилось, что у Луи нет подходящей одежды, потому что он не планировал присутствовать на похоронах, а во-вторых, на шее Гарри обнаружились засосы. Первая проблема решилась тем, что им пришлось хорошенько порыться в чемоданах, но в конце концов, они подобрали относительно подходящий наряд. Так что теперь Луи красуется в запасных джинсах Гарри, которые безумно обтягивают его задницу и бёдра, но слишком длинны и собираются в неуклюжие складки на коленях и лодыжках. Совершенно очевидно, что это не его джинсы, и опять же в другой обстановке это было бы мило, но прямо сейчас похоже, что они только что потрахались, и Луи наспех напялил первые попавшиеся джинсы, как назло оказавшиеся чужими. Это не совсем ложь, но вид для похорон всё равно не очень. К счастью, на нём его собственный чёрный джемпер. Он уже надевал его в этой поездке, но полагает, что это нормально. К тому же джемпер тёплый, а это как раз то, что нужно в ужасную зимнюю погоду. Вторая же проблема, более трудная, была решена поездкой в аптеку, где они провели по крайней мере пятнадцать минут в отделе косметики. — Мой цвет кожи «натуральный» или «классическая слоновая кость»? — спросил Гарри, держа в руках два разных маскирующих средства, которые выглядели почти одинаково. Луи изо всех сил старался помочь. — Я думаю, твоя кожа оттенка «фарфор», малыш. Или, может быть, «идеальный беж»? Блин, как сложно. Потребовалось десять минут, чтобы сузить круг поиска до двух вариантов: «натуральная слоновая кость» и обнаруженным в последний момент оттенком с названием «идеальный фарфор». Они так долго смотрели на эти две тональные основы, что те вскоре стали выглядеть совершенно одинаково. В конце концов, дама, стоящая у полки с тушью для ресниц, наблюдавшая за их мучениями в течение последних нескольких минут, подошла к ним, чтобы высказать своё мнение. Она была очень мила, приподняла голову Гарри за подбородок, чтобы получше рассмотреть его шею, и вынесла вердикт: — Милый, твоя кожа определённо «идеально фарфоровая»! Гарри выдохнул с облегчением и благодарно обнял её. — Большое вам спасибо. — Без проблем. Удачи. И, кстати, я бы посоветовала купить также пудру, чтобы закрепить тональник, — а напоследок добавив: — Повеселитесь, ребята! — она задорно подмигнула и тут же скрылась между рядами. Что ж, засосы относительно замаскированы, правда Гарри продолжает постоянно касаться шеи, так что косметика вот-вот сотрётся. Каждый раз, когда он это делает, Луи тут же бьёт его по рукам. — Ладно. Заходим? — Я действительно не хочу этого, — вздыхает Гарри, но всё же начинает идти. Луи подстраивается под его шаг и переплетает их пальцы. Он бы всё время держал Гарри за руку, но боится, что кто-нибудь из гомофобных родственников Гарри увидит это и пошлёт их к чёрту. Маленький мальчик у дверей, одетый с иголочки, придерживает для них дверь. Человек внутри предлагает взять их верхнюю одежду. Луи без пальто, но Гарри всё же снимает своё и протягивает ему. Мужчина направляет их в комнату справа. Гарри вежливо кивает и заходит внутрь, медленно перебирая ногами. Неловкая тишина. Взгляд Луи падает на арфиста в углу, скрытого за ширмой. По крайней мере, музыка приятная, но, конечно, грустная, потому что грустная музыка — единственная подходящая для похорон музыка. Члены семьи собрались в углу возле гроба, тихо перешёптываясь между собой. Всё кажется неестественным. Вот кто-то, не удержавшись, хихикает над шуткой, случайно оброненной кем-то из кузенов, и в комнате становится неловко. Есть что-то жуткое в смехе на похоронах. Луи понимает, что всё ещё держит Гарри за руку, поэтому он быстро отпускает её и отодвигается. Несколько дюймов кажутся милями пустоты, и он хочет снова сократить разрыв, но не нельзя. Не тогда, когда другие смотрят на них, как на чужаков, которым здесь не место. Гарри не обращает внимания ни на грязные взгляды, ни на перешёптывания за спиной. С угасающей уверенностью он пересекает комнату и подходит к стенду с фотографиями, чтобы осмотреть их и, возможно, предаться воспоминаниям. Луи следует за ним, как преданная собачка. Это тонны маленьких фотокарточек, и Луи не может разобрать, что изображено на большинстве из них, потому что он не знает, кто есть кто. Гарри молча указывает на те, где есть он, и Луи благоговейно улыбается, глядя на милого ребёнка, которым был Гарри. Сейчас он, конечно, всё ещё милый, только немного другой. Более взрослый, более усталый. Гарри тихо просит Луи не отходить от него, когда наконец решается приблизиться к гробу. Луи и не собирался оставлять его одного. Они медленно подходят, и у Луи разрывается сердце, когда он слышит, как Гарри вздыхает, когда его взгляд падает на тело его покойной бабушки, такое неподвижное и, вероятно, жутко не похожее на неё из-за тяжёлого макияжа и застывшей позы. Луи не нравится смотреть на мёртвых, даже если они чужие и умерли мирно. Но он не отворачивается, а смотрит с любопытством, словно хочет что-то обнаружить. И не находит ничего, кроме тишины. Гарри опускается на колени возле гроба, Луи делает то же самое. Он склоняет голову, складывает руки и молится про себя. Затем они читают «Отче наш» и «Аве Мария». Молись за нас грешных теперь и в час нашей смерти… После этого у них больше нет оправданий, чтобы не разговаривать с остальными членами семьи. Гарри встаёт с колен, Луи тоже. Секунду они держатся за руки, потом отпускают друг друга. Гарри видит родителей в другом конце комнаты, но не подходит к ним. Вместо этого он разговаривает со своим дедушкой. Луи терпеливо и спокойно ждёт, пока его представят, а потом всё равно держит рот на замке и говорит только тогда, когда к нему обращаются напрямую. Гарри не подходит к родителям, поэтому они подходят к нему. Они загоняют его в угол, в буквальном смысле. По их виду Луи понимает, что они жестоки. Внушительные и холодные, они окружают Гарри, словно стервятники. И Гарри от этого не очень хорошо. Он отшатывается, будто отчаянно хочет спрятаться в тени и больше никогда не показываться. Луи цепляется сзади за его футболку, практически прилипая к нему, поскольку боится, что Гарри в буквальном смысле рухнет на пол от страха. — А это ещё кто? Этот вопрос матери звучит неприветливо и нелюбезно. В нём слышится осуждение и контроль, она словно говорит: «Я не давала тебе разрешения приглашать кого-то. Как ты смеешь привозить с собой кого-то ещё?» Гарри отвечает с удивительной силой: — Луи Томлинсон, — говорит он решительно. Луи гордится тем, что он такой храбрый. Она пристально оглядывает Луи с головы до ног. Луи приходилось иметь дело и с худшими людьми, но всё равно это дерьмово. Он сопротивляется желанию показать ей средний палец и пожимает ей руку, потом руку отца Гарри. Тот делает резкое движение, кладя свободную руку поверх ладони Луи в вопиющем проявлении власти. Разговор не клеится. — Где ты остановился на ночь? — мать обращается напрямую к Гарри, холодно глядя на него. Она даже не смотрит на Луи, как и отец Гарри. — В отеле. — В каком? — Который на съезде с шестьдесят четвёртого шоссе. — Сегодня тебе лучше остаться дома. — Мы уже заплатили за номер. — Мне всё равно. Раз ты в городе, ты остаёшься дома. Гарри слишком легко сдаётся. Луи хотел бы, чтобы он больше сопротивлялся или даже прямо ответил «Нет», но он всё понимает: это трудно сделать, не спровоцировав скандал, а похороны не место для этого. Родители Гарри отвлекаются на прибытие новых гостей, и именно тогда Гарри тащит Луи в угол. Луи замечает слёзы в его глазах, и ему безумно хочется обнять его и защитить от всего мира. — Ты как? — Хочу покончить с собой, — шепчет он. Жуткие слова в похоронном бюро. Луи не знает, что сказать или сделать. Он протягивает руку и убирает локоны с глаз Гарри, а затем вытирает слезу, которая скатывается по его щеке. — Пойдём в туалет, — говорит он наконец, потому что это его запасной план, его последнее средство. Гарри издаёт нервный смешок, но всё равно следует за Луи в вестибюль и дальше по коридору, пока они не добираются до мужского туалета. Уборные похоронных бюро всегда хороши, потому что люди много плачут на похоронах, а лучшее место, чтобы спрятаться во время рыданий — это, по-видимому. Ковровое покрытие здесь мягкое и царственное, в воздухе витает аромат роз и духов. — Эй, Хазза? — Хмм? — бормочет Гарри, помещая руки на талию Луи, приподнимая его и усаживая на столешницу рядом с раковиной. Луи отвлекается на мгновение, глядя на мышцы на крепких руках, которые позволили Гарри поднять его одним быстрым движением. Парень силён, этого нельзя отрицать. Луи качает головой, решая сказать то, что собирался. — Знаешь, если хочешь, мы можем переночевать в отеле. Они не могут помешать тебе принимать свои собственные решения. Гарри опускает руки на бёдра Луи и поглаживает их, вставая между его ног и раздвигая их шире. Он притягивает Луи к себе и целомудренно целует его в губы. Луи нравится, что они могут целовать друг друга, не придавая этому большого значения. Возможно, это не очень хорошая идея для его сердца, которое бешено бьётся в груди, но всё равно приятно. — Я понимаю. Всё в порядке. Я, блять, не хочу возвращаться, но они так разозлятся, если я ослушаюсь. — Окей. Просто знай, что у тебя есть другие варианты, хорошо? — Ладно. Спасибо, что ты добр ко мне. — Конечно. Ты заслуживаешь только доброты. — Ты тоже, — Гарри наклоняется и крепко целует Луи в губы, и на этом разговор заканчивается. Луи прижимает Гарри к себе, обхватывая руками за шею и прижимая их лица друг к другу так, словно боится отпустить. На самом деле, он действительно боится отпустить. Он боится, потому что Гарри может сказать что-то вроде: «Я хочу покончить с собой», а Луи этого не выдержит. Он не может этого допустить. Поэтому он крепко прижимается к нему и продолжает целовать, даже когда слышит, как открывается дверь. Это становится ошибкой. Конечно, это отец Гарри входит и видит их в таком положении. Оглядываясь назад, Луи понимает, что должен был вытащить Гарри наружу, может быть, даже отвезти обратно в отель. Может быть, даже в их квартиру в Нью-Йорке. Чтобы быть где угодно, только не здесь. — Гарри! — он кричит так громко, что его слышно за дверью, в устрашающе тихом вестибюле похоронного бюро. — Ты отвратительный… — и Луи слышит, буквально чувствует, как это ужасное слово слетает с его губ. Он действительно говорит это: — Ты отвратительный педик! Луи чувствует, как Гарри застывает в его руках, как мраморная статуя, но не оборачивается, вероятно, парализованный тоном голоса своего ужасного отца, который, без сомнения, говорил ему это много раз в детстве. Луи держит одну руку на затылке Гарри, сжимая, будто в тисках, наполовину для того, чтобы тот не упал на пол, наполовину для того, чтобы он не обернулся. Он поднимает другую руку и показывает мужчине средний палец, надеясь, что это и их откровенная поза заставит его уйти. Но он не уходит. Дверь остаётся закрытой, а отец Гарри стоит с гневным, яростным выражением лица. Луи же, в свою очередь, прижимается губами к губам Гарри и гадает, видит ли тот происходящее в зеркальном отражении. При этой мысли он крепче сжимает шею Гарри, как будто может защитить его. Будь он проклят, если не попытается. — Оставь нас, блять, в покое, — говорит Луи, когда наконец успокаивается достаточно, чтобы оторваться от губ Гарри и заговорить. Его голос дрожит, но звучит холодно и раздражённо. Он не какой-то там слабак. Он очень зол. Человек, который на самом деле может быть самим дьяволом, даже не смотрит на Луи. Он отвергает его полностью, как будто он даже не человек. Он делает шаг вперёд и хватает Гарри за руку своими цепкими пальцами, сильно дёргая на себя. — Если бы ты знал, что для тебя лучше, ты бы отошёл от него, сынок, — он говорит с Гарри тоном одновременно уничижительным и угрожающим. — Отвали, — шипит Луи, хватая его за запястье и ослабляя хватку. Это тоже ошибка. Он пересекает барьер, который приближает их к реальной драке. Гарри по-прежнему стоит неподвижно и смотрит на Луи большими стеклянными глазами. Либо диссоциирует, либо на полпути к этому. Значит, Луи сам по себе, и он не сдастся без боя. — Мы с тобой оба знаем, что ты не собираешься начинать что-то прямо здесь, — предупреждает Луи, крепко прижимая Гарри к себе. — Так что оставь нас, блять, в покое. Тот же снова пытается схватить Гарри, полностью игнорируя Луи. Томлинсон не в силах больше терпеть это. — Если ты тронешь его ещё раз, я начну кричать и не остановлюсь, пока кто-нибудь не придёт сюда и не увидит монстра, которым ты являешься. Держись от него подальше. Повисает тяжёлая пауза. Мужчина снова дотрагивается до Гарри, и Луи начинает громко кричать. Это длится около трёх секунд, пока он не получает кулаком в лицо, отчего машинально выплёвывает кровь прямо на зеркало. Когда он снова поднимает глаза, Гарри лежит на полу, а отца уже нет. Какого чёрта. — Гарри, ты как? Он рыдает, обхватывая руками колена и раскачиваясь взад-вперёд. Он определённо не в порядке. Луи вытирает кровь тыльной стороной ладони и наклоняется, чтобы посмотреть в его мокрые глаза. — Нужно выбираться отсюда, малыш. Давай вернёмся в отель. — Мы не можем, — громко плачет Гарри. Он, на удивление, в своём уме, если вспомнить, каким неподвижным он был минуту назад — будто был сделан из камня, или изо льда, или чего-то ещё более безжизненного. — Мы должны пойти в дом моих родителей. — Гарри, нет, мы нихуя не должны этого делать. Он просто взял и ударил! А над тобой они издевались годами. Мы должны вернуться в отель! — Нет, Луи, я должен это сделать. Это моя вина, и если я не… если я не… я даже не знаю, я просто не могу ослушаться её. Луи садится на корточки и пристально смотрит на Гарри: он похож на ребёнка, свернувшегося калачиком на полу в ванной похоронного бюро и истерически плачущего. Томлинсон тяжело вздыхает. — Хорошо, хорошо. Но если он ещё раз тебя тронет, я вызову полицию.

***

По пути они заезжают в отель, чтобы забрать вещи. Луи сердито запихивает манатки в сумку, а Гарри плачет, плачет и плачет, при этом укладывая чемодан гораздо более аккуратно, чем Луи. — Если он ещё хотя бы раз дотронется до тебя, мы немедленно вернёмся сюда, — предупреждает Луи. Гарри кивает и шмыгает носом, вытирая его рукой. — Прости, — шепчет он. — Ты не виноват, — вздыхает Луи, желая протянуть руку и утешить Гарри физическим прикосновением, но знает, что это плохая идея. Он знает, что Гарри не отреагирует должным образом сейчас, поскольку сильно расстроен и выглядит так, будто он в нескольких секундах от побега. Лицо Луи уже не кровоточит, но на подбородке появился страшный синяк. Он расцветает, как огромный мрачный чёрно-сине-фиолетовый цветок. Болезненное напоминание о том, с кем они сегодня будут ночевать в одном доме. — Твой отец засранец. — Я понимаю. Остаток пути они преодолевают в молчании. Дом родителей Гарри оказывается очень милым. Луи не удивлён. Он большой, находится в закрытом жилом комплексе, в конце улицы. На заднем дворе растут высокие крепкие сосны, а дальше нет ничего, кроме пустой земли. Они звонят в дверь. Гарри здесь больше не живёт, и ни один из них не чувствует себя комфортно. Его мать открывает и впускает их внутрь, но делает это она, кажется, с неохотой и очень неприветливо. Луи плевать. Он слишком зол, чтобы зацикливаться на том, что он нежеланный гость. Она показывает им комнаты, в которых они будут спать. Луи оставляет сумку в отведённой ему комнате, Гарри делает то же самое, после чего они встречаются в коридоре, не зная, что делать дальше. — Ты в порядке? — Ненавижу это место, — шепчет Гарри. Он делает шаг вперёд и неожиданно крепко обнимает Луи за талию, кладя подбородок на его макушку, а потом снова вздыхает, на этот раз гораздо спокойнее, как будто ему так удобно. Мысль о том, что, возможно, Гарри достаточно комфортно с ним, чтобы хотеть быть рядом, даже когда всё идёт не так, заставляет что-то тёплое расцвести в груди Луи. Он не настолько невежествен, чтобы не понимать, насколько это важно, что Гарри обнимает его первым. Часть детской травмы — иметь родителей, которые заставляют бояться даже просить о вещах первой необходимости, поэтому Луи знает, как это важно для Гарри — просить физической любви и комфорта. Следовательно, он верит, что Луи не использует это против него во вред, и это значит для Луи всё. Поэтому Луи обнимает парня за талию, потирая его поясницу. Гарри крепче прижимает его к себе и раскачивает из стороны в сторону. Они стоят так долго, а когда отстраняются, то Гарри слегка улыбается, и выражение его лица мягкое. Это кажется важным. Тот факт, что Гарри может чувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы улыбаться в таком месте, как это, в доме, который, должно быть, пронизан травмирующими воспоминаниями, заставляет Луи хотеть крепко поцеловать его от распирающего чувства гордости, которое он ощущает оттого, что да, возможно, Гарри глубоко травмирован, но ему становится лучше, и он постепенно выздоравливает. Любая победа, какой бы маленькой она ни была, всё равно остаётся победой. У них всё ещё есть много преград, которые предстоит преодолеть: например, спуститься вниз, чтобы встретиться с монстрами прошлого Гарри. Это звучит драматично, но Луи чувствует, что они могут позволить себе немного драмы. Гарри через многое прошёл, если судить по его физическим и психологическим шрамам. Так что Луи точно не хочет спускаться вниз, и Гарри тоже, но они оба знают, что должны это сделать. Томлинсон протягивает руку и кивает на лестницу. Гарри переплетает их пальцы в ответ. — Ну что, пойдём?

***

Всего через пятнадцать минут Луи становятся ясны многие факты. Во-первых, они не хотят видеть Луи в своём доме. Совсем. Они считают его подонком не только потому, что он друг Гарри, но и потому что он тоже гей и не купился на их «замечательное поведение». Они смотрят на него с презрением, но их взгляды позолочены натянутыми вежливыми улыбками, которые далеки от идеальных. Во-вторых, как бы они ни смотрели на Луи, на Гарри они смотрят в миллион раз хуже. Луи никогда раньше не видел столько ненависти, но сейчас он видит её в том, какие взгляды они кидают на Гарри, когда думают, что Луи не обращает на них внимания. Это ужасно, потому что Гарри замечает и съёживается, будто боится, что они начнут кричать или бросать в него тяжёлые предметы. Луи даже представить себе не может, что, по мнению Гарри, его ждёт. В-третьих, они манипуляторы и лжецы, которые заботятся только о сохранении имиджа. Луи грустно признавать, что он вряд ли понял бы всё это, если бы не услышал сначала сторону Гарри, и да, это действительно грёбаный отстой, потому что не у многих людей есть преимущество услышать сначала сторону Гарри. Это означает, что им каким-то образом удалось привлечь всех на свою сторону, притворяясь поддерживающими, любящими родителями, которые дают своему ребёнку всё, что он просит. Однако Луи ясно видит: они ненавидят его всем своим существом. Тем не менее, они всё ещё заботятся о том, как выглядят для других. Имея много денег, они могут жить в роскоши, не давая Гарри того же преимущества. Луи гадает, не манипулировали ли они когда-нибудь финансами Гарри, и, конечно, так оно и было. Он может только представить, каково это, и обязательно спросит Гарри об этом позже. Как бы то ни было, они внизу всего на час или около того. Диалог неестественный и неловкий. Гарри почти не разговаривает, да и Луи не очень хочется отвечать. Они смотрят телевизор перед камином. Луи хочет свернуться калачиком рядом с Гарри или, по крайней мере, взять его за руку, но он знает, что этот жест навлечёт на Гарри неприятности, а это последнее, чего он хочет. Около девяти они отправляются по комнатам. Для сна безумно рано, но Луи предпочёл бы оказаться где угодно, чем сидеть на диване напротив матери Гарри и по диагонали от отца. Гарри, кажется, чувствует то же самое, потому что когда Луи поднимается и говорит, что устал, Стайлс вскакивает следом. — Почему бы тебе не остаться на минутку, Гарри? Мы бы хотели поговорить с тобой. Ой-ой. Луи даже не предполагал, что такое может случиться. Луи тут же бледнеет от беспокойства, задаваясь вопросом, как он может спасти Гарри от разговора тет-а-тет с родителями. Он бросает взгляд на Гарри: тот побелел, глаза широко распахнулись от страха, а руки затряслись. Луи хочется обнять его и увести прочь, забрать домой, в Нью-Йорк, где они смогут прижаться друг к другу в своей квартире и никогда больше не выходить в жестокий уродливый мир. Если бы это было возможно, Луи любил бы Гарри так, как он того заслуживает, и удостоверился бы, что он всегда будет счастлив. Повисает неестественная тишина. У Луи голова идёт кругом от мыслей, как вытащить Гарри из этой передряги. Он лихорадочно придумывает оправдания, чтобы увести Гарри в комнату или остаться здесь с ним. Ни одно из них не подходит, а время идёт. — Иди наверх, Лу. Я на минутку. Гарри смотрит на него глубокими встревоженными глазами, в которых явно читается: «Ты ничего не можешь сделать». Луи кивает и пытается ободряюще улыбнуться ему в ответ. Он не уверен, что его выражение лица передает эти чувства, но попробовать стоило. В последнюю секунду он проводит костяшками пальцев по пояснице Гарри. Это кратковременно и через слой футболки, но от этого кожу Луи всё равно покалывает. На этот раз ему противно подниматься наверх, потому что он знает, что оставляет Гарри там наедине с родителями, даже после того, как обещал не делать этого. Он хочет подождать на лестнице, чтобы подслушать и убедиться, что с ним всё в порядке, но боится, что его разоблачат и у Гарри будут ещё большие неприятности. Кроме того, они говорят слишком тихо, чтобы он мог расслышать. Поэтому он покорно уходит в комнату, ложится в постель и ждёт Гарри.

***

Спустя долгое время он слышит голоса и шаги в коридоре и тут же резко подскакивает. Он оставил дверь приоткрытой, но ничего не видно, потому что очень темно. Вроде всё в порядке, но он по-прежнему так волнуется, что беспокойство в буквальном смысле бурлит в его венах. Это не забавное чувство. Особенно когда он слышит приглушённый шепот. Не голос Гарри. Гарри тихий и покорный. Луи знает его достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, что он никогда не станет перечить родителям. Это странно, потому что в какой-то степени Луи понимает. Гарри столкнулся с жестоким обращением в детстве, в результате чего ему был нанесён довольно серьёзный психологический ущерб. Это объясняет, почему Гарри подпрыгивает каждый раз, когда слышит, как Луи входит в комнату — условный рефлекс, выработавшийся после многих лет словесных и физических наказаний, в большинстве случаев, скорее всего, необоснованных. Шёпот резко обрывается, и в коридоре закрывается дверь в комнату — не Гарри, а его родителей. Луи ждёт, затаив дыхание, потом решает, что уже безопасно, и выходит в коридор. Он проскальзывает в комнату Гарри, но перед этим тихонько стучит в дверь, чтобы сообщить о своём присутствии. Он наблюдает в темноте, как в комнату проникает луч света из коридора и Гарри вздрагивает от этого. — Эй, Эйч, это я, — глупо шепчет Луи и, не дожидаясь приглашения, пересекает комнату и садится на край кровати. — Всё в порядке? — Они убьют нас, если найдут тебя здесь, — шепчет Гарри, широко раскрыв глаза, сжимая плечи дрожащими руками. Он не плачет, но его потемневшие глаза блестят. Во мраке они кажутся чёрными и испуганными. — Всё в порядке, — успокаивает Луи, поглаживая руку Гарри. — Они уже легли спать. Они не найдут меня здесь. — Ладно, — соглашается Гарри, но не расслабляется. Похоже, он не собирается ничего говорить. Поэтому Луи берёт на себя смелость спросить: — Так о чём вы там говорили? — Они хотят, чтобы я съехал. Не хотят, чтобы я жил с тобой. — Что? — из всех тем разговора, что он мог представить, он никогда не думал об этом. На мгновение воцаряется тишина, и Луи думает о том, каково это будет — снова жить одному, без Гарри. Пока он не понял, чего может лишиться, ему было легче представить себе жизнь без Гарри. Он не возражал против того, чтобы сидеть дома в полном одиночестве, никогда не встречаться с друзьями, вести себя подавленно — нет, вероятно, страдая от настоящей депрессии. Просто ходил на лекции, занимался и постоянно хандрил. Теперь мысль о том, что Гарри покинет его, тёмным тяжелым грузом давит на живот. Его сердце бьётся немного быстрее, и в этот момент всё в его теле болит. Гарри не может оставить его. Он думает о том, как они стали так зависимы друг от друга за последние несколько месяцев. Он думает о том, как они нужны друг другу. Как это взаимно, хотя кажется, что Гарри нуждается в Луи больше (например, чтобы тот смог вовремя разбудить его от кошмаров, прижать к себе и успокоить), Луи нуждается в Гарри так же, если не больше. Луи нужно, чтобы Гарри был дома, когда он возвращается после долгого дня, проведённого на занятиях и в лаборатории. Ему нужно слышать его пение в душе или смотреть, как он готовит для них ужин. Он должен сидеть на диване, положив голову на его плечо, и смотреть вместе с ним «Планету Земля», пока они не заснут вот так ещё до девяти часов вечера. Ему нужно, чтобы его обнимали, когда он устал, или грустит, или замерзает, или ещё что-нибудь. Ему нужно чувствовать это тёплое крепкое тело рядом с собой и этот устойчивый стук сердца Гарри, который напоминает о том, что они оба живы, что здесь, в этот момент они оба живут и дышат, занимают смежные пространства в этой богом забытой Вселенной и как-то держатся, несмотря ни на что. Луи не помнит, когда он начал так сильно заботиться о Гарри, но не имеет значения, когда это случилось, важно только то, что в какой-то момент эта забота перешла все границы. И вот они здесь, на этом уродливом перекрёстке, и он чувствует, что его сердце разбито, особенно когда он ловит взгляд Гарри и видит, как несколько слезинок стекают по его щекам. Луи вздыхает, наклоняется и прижимает его к себе. Мягко, конечно, потому что он всегда нежен, даже с душевной тьмой Гарри и с его болью. Он вытирает его слёзы рукавом пижамы, потом забирается на кровать с ногами и внимательно смотрит на Гарри. — А сам ты хочешь съехать? Он выглядит испуганным, как олень в свете фар. Луи требуется ещё мгновение, чтобы понять, что никто никогда не спрашивал его о том, чего он хочет, поэтому у него нет готового ответа или даже мысли о нём, но к тому времени, когда этот момент наступает, Луи понимает, Гарри растерян. — Я… э-э-э… не знаю. Луи ободряюще кивает, не переставая при этом хмуриться. Что, если Гарри действительно хочет съехать? Что, если не имеет значения, чего хочет Гарри, и его родители каким-то образом манипулируют им, чтобы он делал то, что они хотят, как всегда? — Эйч, помни: главное — это то, чего хочешь ты, а не кто-то другой. Только ты. Гарри яростно качает головой. — Нет, я… Я не хочу уезжать. Я не хочу жить один… Я понятия не имею, что буду делать без тебя. Луи ласково улыбается ему, словно в награду за открытость и откровенность, и кладёт ладонь на колено Гарри. Приглашение. Гарри неуверенно отвлекается и переплетает свои пальцы с пальцами Луи, чувствуя себя немного нервным и дёрганным, но всё же немного расслабляется, когда Луи проводит большим пальцем вверх и вниз по его руке. — Я тоже не знаю, что я буду без тебя делать, — отвечает Луи, чувствуя себя честным и невыносимо открытым. Для него хорошо быть рядом с Гарри, потому что он всегда пытается подать положительный пример, будучи готовым открыться и рассказать о себе больше. Так он бросает вызов самому себе, выходя из зоны комфорта. Гарри криво улыбается, но улыбка тут же исчезает. — Впрочем, не важно, чего я хочу. Я должен съехать в следующем месяце, иначе они перестанут платить за учёбу. Ох. Финансовые манипуляции, о которых Луи подозревал ранее, теперь имеют смысл. Конечно, оплата за колледж Гарри означает, что они имеют право решать, где он живёт, поскольку именно они платят за аренду. — Ты действительно сделаешь это? Гарри медленно кивает. — Придётся. Я не могу платить за квартиру сам. Впереди ещё три семестра. Луи кивает в ответ, глубоко задумавшись. — Всегда есть другие варианты, Эйч. — Например? — Мы что-нибудь придумаем. Например, если мы… Если мы переедем в новую квартиру, но ты просто скажешь им, что живёшь один… Они увидят только новый адрес, а не то, что мы живём вместе. — Но разве они не… Ну, я не знаю, как это сработает, но чувствую, что это будет не так просто. Они ведь против того, чтобы мы жили вместе, потому что не хотят, чтобы я был с тобой. А если они узнают, что я уехал и продолжаю жить с тобой даже после того, как они угрожали мне и сказали «нет»… — Но они не узнают, — Луи успокаивающе сжимает его руку. — Что бы ты ни решил, мы сделаем так, чтобы было лучше для тебя, хорошо? Даже если ты решишь съехать и больше не жить со мной. Если ты всё же захочешь видеть меня, я буду приходить, когда ты захочешь, хорошо? Даже если это означает, что я должен буду жить с тобой, но возвращаться к себе каждую ночь. — Я не хочу спать отдельно, — шепчет Гарри. — Тогда не будешь. Мы сделаем всё, как ты захочешь. Если ты захочешь остаться со мной и послать нахуй своих родителей, и они перестанут платить за твою учёбу, мы разберёмся. На следующей неделе у меня собеседование на должность исследователя, и там неплохая зарплата. Мы что-нибудь придумаем, хорошо? Обещаю, мы преодолеем это. Гарри снова начинает плакать, но смотрит на Луи с благодарностью. — Спасибо тебе. Я не знаю, что бы я без тебя делал. — Не беспокойся об этом, малыш. Он слабо смеётся сквозь слёзы. Луи чувствует облегчение и, возможно, даже немного счастье, а это большой подвиг, когда они вместе, несмотря на место, как этот дом, который хранит столько ужасных воспоминаний. — Прости за слёзы... — Не извиняйся, Эйч, всё нормально. Я даже представить себе не могу, как тебе тяжело. Шмыгая носом, Гарри снова смеётся и потирает лицо. — С тобой всё намного проще. — Я рад. Мы ещё поговорим об этом, но просто знай: что бы ни случилось, у нас всё получится. Так что теперь всё хорошо, да? — Да. Спасибо. — Окей. Ты готов ко сну, малыш? В ответ Луи получает кивок и слабую улыбку. — Идеально. Тогда увидимся утром. Он поднимается, в последний раз сжимая руку Гарри, прежде чем отпустить её. Затем он обхватывает ладонями лицо Гарри — кожа на щеках тёплая и гладкая — и нежно целует его в лоб. Когда он отстраняется, глаза Гарри закрыты, как будто он наслаждается этим. Губы Луи также покалывает от целомудренного контакта, и это один из тех признаков, которые заставляют его поверить, что у него есть чувства к Гарри. В последнее время он пытается отрицать их, но он слишком устал, чтобы делать это прямо сейчас. Когда он почти доходит до двери, то слышит прекрасный, глубокий голос за спиной: — Спокойной ночи, Лу. Поэтому Луи кладёт руку на дверной косяк и одаривает Гарри последней тёплой улыбкой. — Спокойной ночи, малыш.

***

Он просыпается в половине третьего с неприятным ощущением в животе и мыслью, что что-то не так. Трудно объяснить, как глубокое тяжёлое чувство в животе каким-то образом заставляет его встать с постели. Дверь в ванную приоткрыта и свет включен. Луи слышит, как кто-то всхлипывает и давится слезами, и это похоже на кого-то, кого он очень хорошо знает. Он медленно продвигается вперёд по тёмному коридору, подходит к ванной и заглядывает внутрь, видя лишь скрюченную человеческую фигуру. Конечно. Он объявляет о своём присутствии, шёпотом зовя Гарри по имени, пока тот не оборачивается и не видит его. Луи входит, но оставляет дверь открытой, потому что ванная маленькая, а он боится вызвать у Гарри приступ клаустрофобии. Гарри иногда страдает клаустрофобией, но для Луи это непредсказуемо. Иногда, в редких случаях, после кошмаров, когда Луи крепко обнимает его, успокаивая в своей обычной манере, Гарри начинает отпихивать его и задыхаться, говоря, что так чувствует себя в ловушке. Луи вскоре понял, что темнота усиливает ощущение западни, так что теперь он почти всегда включает свет, если Гарри не против. Он всегда прислушивается к Гарри, стараясь понять, что именно ему нужно и как ему это преподнести. — Ох, Гарри… — вздыхает Луи, когда понимает, что происходит. Тот ослаблен и его тошнит, вероятно, от нервов и стресса. Сегодня на него оказывалось безумное давление, и, вероятно, всё это ударило по нему прямо сейчас, после отчаянных попыток держать чувства в себе, чтобы не сломаться перед столькими людьми. У Луи почти не было времени подумать об этом, но в короткие тихие моменты он позволял своему разуму вспоминать яркие моменты последних дней, пытаясь понять, что, чёрт возьми, изменилось, что заставило Гарри казаться иным, более открытым и каким-то образом более безрассудным, как он загнал Луи в угол этим странным сексуальным соглашением. Это ненормально, это небезопасно, это неудобно. Очевидно, Луи сделает всё, что в его силах, чтобы всегда защищать Гарри, но это не значит, что то, что они делают —хорошая идея. Гиперсексуальность — это результат травмы, и это всегда было частью того, кем является Гарри. Он ищет опасные ситуации, потому что полагает, что заслуживает хотя бы риска получить травму. По-видимому, он годами находился в жестоких отношениях, возвращаясь к одному и тому же монстру, который причинял ему боль снова и снова, только чтобы удовлетворить странное влечение к сексу, которое, возможно, смущает Луи больше всего. Похоже, его состояние колеблется между периодами депрессии и периодами гиперсексуальности. Оба этих периода взаимосвязаны, переплетены, как нить, и это ужасно, потому что во время любого из них всегда есть риск. — Я чувствую себя дерьмом, — шепчет Гарри, крепче вцепляясь в унитаз, снова наклоняясь в рвотном позыве. Он выглядит ужасно и болезненно, он совершенно измучен, он в наихудшем состоянии, в котором Луи когда-либо его видел. Травма, страх, опасность, риск… всё это сказывается на нём, губит его. Луи не настолько наивен, чтобы верить, что может спасти его или кого-то ещё. Но будь он проклят, если не попытается. — Ничего, если я останусь здесь, с тобой? Гарри ничего не говорит, но откидывается назад, пытаясь восстановить дыхание после рвотных позывов. Луи разглядывает его болезненно-бледную кожу, покрытую тонкой испариной, и вздыхает. — Бедняга. Он привязался к своему соседу по квартире после всех этих трудных ночей, когда наблюдал за его страданиями и заботился о нём. Он понимает, что очень беспокоится о Гарри, и не хочет, чтобы ему было плохо. Поэтому он смачивает полотенце и вытирает его лицо и рот. Он также уходит на минутку в поисках стакана воды, чтобы Гарри прополоскал рот. Потом его снова тошнит, и всё начинается сначала. Это печально, но ничего другого не остаётся. Луи поглаживает его по спине и сидит рядом, удерживая его кудри рукой, пока он выплёвывает содержимое своего желудка. Он знает, как Гарри нравится, когда люди играют с его волосами. Он узнал это, когда в их квартире тихими ночами Гарри лежал, положив голову ему на колени, а Луи запускал пальцы в его волосы. Что бы он ни делал: запутывал пальцы в кудрях, пытаясь заплести их в косу, или слегка почесывал голову ногтями, — Гарри всегда реагировал положительно. Так что Луи принимает решение сделать что-то подобное и сейчас, сидя рядом с ним и убирая волосы с его лица, удерживая их вместе, чтобы было меньше поводов для беспокойства. Сначала Гарри кажется застенчивым и недовольным тем, что Луи присутствует при том, как он блюёт в туалете. Это часть человеческой природы — спрятаться, когда ты болен и беззащитен, но Луи пересекает эту черту. Гарри в конце концов расслабляется и забивает на это, слишком занятый рвотой, а Луи медленно потирает его спину, жалея, что ничем не может помочь. Это длится почти час, и к тому времени колени Луи болят от длительного стояния на твёрдом кафельном полу. Он может только представить, что чувствует Гарри, так как сейчас четыре утра, и Луи близок к тому, чтобы захныкать, хотя он даже не болен. Гарри засыпает, прислонившись к стене, и Луи с трудом поднимает его на ноги, чтобы уложить обратно в постель. Он просыпается ещё до того, как они выходят из ванной, и, положив голову на плечо Луи, обнимает его за талию и полностью опирается на него. Это нелегко, но Луи всё же укладывает его в кровать. Он обнимает его, пока тот снова не засыпает, потому что Луи не может справиться с тем, как Гарри дрожит от страха и тошноты. Убедившись, что Гарри крепко спит, он отстраняется и проскальзывает обратно в свою комнату. Он хотел бы остаться сегодня рядом с Гарри, но волнуется о том, что сделают его родители, если узнают об этом. Он не хочет втягивать Гарри в ещё большие неприятности. Также печально осознавать, что, если бы Луи не отправился в это путешествие с Гарри и не появился без приглашения на похоронах, его родители, вероятно, никогда бы не узнали, что они живут вместе и не угрожали прекратить платить за его обучение. Луи закрывает глаза и прижимает к груди запасную подушку, думая о том, что Гарри скоро съедет. Он помнит, как сказал Гарри, что они сделают всё возможное, несмотря ни на что, если Гарри захочет видеть Луи, после того как съедет. И в это… в это трудно поверить. Потому что на самом деле, если они больше не будут жить вместе, Гарри не обязан будет проводить время с Луи. Даже сейчас, когда Луи является инициатором контакта и пытается заставить Гарри открыться. Они зашли так далеко, стремительно удалившись с начальной точки, но Луи всё ещё беспокоится, что Гарри почему-то не захочет быть рядом с ним. На самом деле это, конечно, неправильно. Он знает, что Гарри захочет быть с ним рядом, потому что он говорил это много раз, и, более того, он доказал это действиями. Например, когда в прошлом семестре он приносил Луи обед, потому что знал, что Томлинсон всегда забывает поесть в особо напряжённые дни, или у него не было времени что-нибудь приготовить. Или когда он крепко обнимает Луи, зная, что он вечно мёрзнет. Или в тех редких случаях, когда просит обнять его, потому что не хочет чувствовать себя одиноким. Гарри не очень хорошо умеет просить то, что хочет, но ему становится лучше. Это отвращение к озвучиванию своих желаний имеет смысл, потому что он вырос в среде, где любая инициатива приводила к неизбежному наказанию. Жестокое обращение родителей сделало его робким и застенчивым, слишком боящимся быть честным с самим собой и со своими желаниями. Но он меняется, и Луи это уже видит. Например, как он почти потребовал, чтобы они заключили сексуальное соглашение друг с другом. Луи по-прежнему тошнит от этой ситуации, и он не знает, что об этом думать, но если и есть что-то хорошее, так это то, что Гарри наконец требует то, чего он хочет. То, что он хочет, может быть, и не самое лучшее для него, но, по крайней мере, он это озвучивает. Два часа спустя Луи всё ещё не может заснуть. Он чувствует себя дерьмово, нервничая перед похоронами и не желая снова видеть родителей Гарри. Луи садится в кровати и смотрит в окно — небо начинает светлеть. Солнце ещё не показалось из-за горизонта, но уже близко, и небо из чёрного становится серо-голубым. Он хочет с кем-нибудь поговорить, но Гарри спит, и будь Луи проклят, если разбудит его. На самом деле, есть только один человек на земле, который встаёт так рано по собственному выбору и на самом деле не против поговорить с Луи. — Томмо? — на другом конце провода смеются и шаркают ногами. — Ты рано встал. Луи крепче прижимает трубку к уху и ложится на кровать. Наверное, ему стоит выйти на улицу, чтобы не разбудить весь дом, но там холодно и снежно, а он не хочет надевать носки. — Заткнись, Лимо. Мне нужно с тобой поговорить. — Ладно, ладно. В чём дело? Как поездка? Кстати, Клиффорд замечательный. Луи в ответ закатывает глаза. — Хорошо, я рад, — он поручил Лиаму присматривать за Клиффордом, поскольку не мог взять с собой собаку в такую дальнюю поездку. — Ну, как дела? — Лиам мягко направляет, как будто знает, что Луи это нужно. Возможно, он и правда знает. Они дружат так давно, что могут читать друг друга даже по телефону, просто через слова и тон голоса. — Хм, по меньшей мере пока неплохо. Я даже не знаю, с чего начать... — Ты сейчас в отеле? — Не-а. В доме у родителей Гарри. — Что?! Нахрена? Ах да, Лиам же не знает, что они здесь на похоронах. — Оу. Ха! Ну и насколько странная его семья? Луи вздыхает, прижимает трубку к уху и смотрит в потолок. — Вчера его отец ударил меня кулаком в лицо. Разбил губу, и всё такое. Слава богу, я был в чёрном, иначе кровь испортила бы шмотки. На другом конце провода воцаряется молчание. В конце концов друг спрашивает: — Какого чёрта? Почему он ударил тебя? — Это долгая история. — Полагаю, ты звонишь, чтобы рассказать мне эту историю. — Ладно. Ну, я должен был тебя подготовить. По сути, несколько дней назад Гарри был пьян и возбуждён, и он хотел трахнуть какого-то мужика средних лет в баре отеля, а я был против, потому что он вечно выбирает не тех людей и в конечном итоге получает травму. Лиам издаёт печальный звук согласия. — Как с Романом? — Именно. Поэтому Гарри осенила поистине, блять, гениальная идея: он предложил мне с ним потрахаться. Лиам долго молчит, и Луи уже решил бы, что звонок сорвался, но он слишком хорошо знает Лиама. И вот он отвечает почти минуту спустя. — И... ты согласился? Луи нервно сжимает пальцы в кулак, потом медленно разжимает, разглаживает складки пододеяльника и теребит ниточку на почти идеальном полотне ткани в холодной, почти идеальной комнате ужасающе близкого к идеалу дома. Совершенство. Именно этого родители Гарри ждали от него всё детство, возлагая на него такие большие надежды, что у него никогда не было шанса достичь их. Они подготавливали его для неудач. И когда он терпел поражение, наказывали его. Он тянет нитку, но не отрывает её. Он продолжает тянуть и думает, что если он не остановится, всё одеяло непременно распустится. — Луи… — в голосе Лиама нет осуждения или разочарования. Просто волнение. Луи тяжело вздыхает. В последнее время он часто вздыхает. Это начинает раздражать. — Согласился. Лиам ничего не говорит. — Это плохо? — Нет… Не обязательно. Я имею в виду, ты знаешь Гарри. Но я думаю… Я думаю, вы подходите друг другу. — Но мы не пара. Я просто помогаю ему, — он нервно смеётся, хотя это, чёрт возьми, не смешно. — Типа как просто утолить жажду секса. — А что Гарри думает по этому поводу? — В душе не ебу. Ты прекрасно знаешь, что мы почти не говорим. Всё, что мы сделали, это обсудили наши предпочтения в сексе. Зато вот тут мы затронули буквально каждую грёбаную деталь. — Подожди, что? — Что — что? — Сколько раз ты занимался с ним сексом, приятель? — Это личное, Пейно. — Луи. — Я не понимаю тебя. — Луи. — Блять. Три раза. Вроде... — Вроде? Луи решает пойти ва-банк в надежде, что Лиам не поймёт, насколько это на самом деле важно для него. Его желудок скручивается от чувства вины и беспокойства, но голос по-прежнему звучит ровно. — Ну, сперва я трахнул его пальцами, потом смотрел, как он дрочит, и просто говорил ему, что делать, а вчера мы целовались и тёрлись членами друг об друга, пока не кончили, так что… — Господи, блять, боже! — Я знаю, ладно? Я знаю, что я ужасен, — Луи разочарованно вздыхает и садится, натягивая попутно тёплую одежду, а потом выходит в коридор. — Ты не ужасен, Луи. Серьёзно. Я знаю тебя как ты относишься к людям, которые тебе небезразличны, так что я не сомневаюсь, что между вами всё будет хорошо. Решишь ты заводить с ним отношения или нет. Луи кивает и выбегает из дома, чувствуя себя на грани нервного срыва из-за того, как тут тихо в это жуткое утро. Снаружи дышится легче, и он принимается неторопливо идти вдоль забора. — В том-то и дело. Я мог бы завязать с ним отношения, думаю, это было бы интересно и полезно, и, возможно, я мог бы ему помочь. Но он не хочет отношений со мной, Лиам. Он просто хочет трахаться. Не только со мной. Он просто хочет секса и знает, что я волнуюсь, когда он находит кого-то на стороне или идёт к Роману, поэтому он думает, что будет взаимовыгодно, если мы просто будем трахаться друг с другом. Так я смогу защитить его и позаботиться о нём, а он сможет подавить своё безумное сексуальное влечение. — Ты уверен, что он не просто так это говорит? — Только на прошлой неделе он плакал о том, как сильно любит Романа и как расстроен, что тот бросил его. И типа он никогда… Я не знаю... Я имею в виду, он ласков со мной, и всё такое, но кажется, что это просто потому, что он хочет какой-то физической связи, и не имеет значения с кем. — Серьёзно? Лу, давай-ка подумаем об этом. Он жил со мной какое-то время, и мы ни разу не держались за руки, не обнимались в его постели и не целовались. Не пойми меня неправильно, Гарри очень стеснительный и никогда не подпускает к себе людей. Но почему-то с тобой всё иначе. Даже если он воспринимает тебя как просто друга, в чём я сомневаюсь, но если это так, доверие, которое существует между вами двумя, важно, и, если он ещё не понял этого, он поймёт. Он увидит, что это не то, что он может найти с кем угодно. Ты ему подходишь, Лу, и я уверен, он это вскоре поймёт. — Я просто чувствую себя так мерзко, правда. Он использует меня для секса. — Но ты должен знать, что он также заботится о тебе. — Да, но не настолько, чтобы уважать тот факт, что я не хочу заниматься сексом без отношений. Я говорил ему об этом, но он срать на это хотел. — Возможно, он просто не готов к отношениям? — Да, чёрт возьми, я знаю, что он не готов к отношениям. Он в ужасном моральном состоянии! — Так что ты собираешься делать? — Плыть дальше по течению, я думаю. Я имею в виду, секс с ним не так уж плох. Это здорово. Потому что он мне нравится. И хочу заботиться о нём. Я просто волнуюсь, потому что он может запросто бросить меня ради кого-то другого. — Так давай, покажи ему, как сильно он нуждается в тебе. — Всё не так просто. — Ты пытался с ним поговорить? — Нет, но это не имеет значения. Он ясно дал понять, чего хочет. Лиам грустно вздыхает в ответ. — Хорошо, я понимаю. И я уважаю твои решения, и всё такое. Как бы то ни было, я думаю, что ты поступаешь правильно, и я думаю, что в конце концов у вас всё получится. — Спасибо. — Ну, а как обстоят дела с родителями? Ты до сих пор не рассказал, почему его отец врезал тебе. — Забей. Можно подумать, после того как мы переспим, всё будет странно, но это не так. Я люблю дневного Гарри, он милый и весёлый. Он нормальный, и это здорово. Иногда он отключается, или диссоциирует, или типа того, но большую часть времени он ведёт себя как абсолютно нормальный парень. — Ну и хорошо, разве нет? — Да. Мы не чувствуем себя неловко друг с другом, хотя делаем вещи, которые не должны делать только друзья, и у него не было никаких проблем с признанием нашей «дружбы» или чего-то ещё. Так что это мило. По крайней мере, это сблизило нас. — Приятно слышать. — Так вот, мы были на поминках, и к нему подошли родители и стали вести себя как настоящие засранцы. Даже по отношению ко мне, что просто пиздец! Они просто ужасные люди. Они отошли, чтобы поговорить с кем-то ещё и быть притворно весёлыми, и Гарри был очень расстроен, поэтому я предложил пойти в туалет, потому что это казалось единственно логичным даже при том, что сейчас я понимаю, что это был хреновый план. — Чёрт, ты прав. Какого хрена? — Мне нравится целовать его. Накануне мы целовались целую вечность — это делает его счастливым. И я хотел снова сделать его счастливым, понимаешь? Так что мы целовались в уборной, но тут вломился его отец и разорался, обзывая Гарри всеми этими ужасными гомофобными словечками и полностью игнорируя меня. Он пытался заставить Гарри уйти, но тот не двигался, так что я просто обнял его. А этот мудак попытался оттащить его от меня, поэтому я завопил, и тогда говнюк ударил меня по лицу и убежал. Так что как-то вот так. — Охуеть, Луи! — Да не говори, блин! И после этого мы ещё поехали ночевать к этим людям. Это чертовски странно, Ли! Его родители странные. Я прям так и вижу, как жестоко они обращались с ним, когда он был ребёнком, и я не знаю, есть так много разных способов, которыми они издевались над ним... И мне так хреново от этого. — Понимаю... Самое лучшее лекарство в этом случае — расстояние. Ты избавишься от этого дерьмового состояния, как только вы свалите оттуда. — Именно, — Луи смотрит на вечнозелёные деревья и бескрайние пустынные поля за ними. Белый снег, серое небо, холодный воздух, от которого всё кажется мрачным и унылым. — Знаешь, прошлой ночью они угрожали ему и сказали, что если он не съедет из моей квартиры в течение месяца, они перестанут платить за его обучение. — Что-о, блять? — Что слышал! Впереди ещё три семестра, а насколько ты знаешь, у него нет стипендии, чтобы продолжать обучение без их помощи... Так что он будет искать новое жильё, как только мы вернёмся, и когда он его найдёт, то съедет. — Да ну, серьёзно, что ли? — Думаю, да, — Луи опускается на корточки, внезапно чувствуя сильную усталость и желая свернуться калачиком в снегу и немного поспать. — Я не знаю, что буду делать, когда снова останусь один. — Ох, Лу… — тихо произносит Лиам, признавая, что ситуация не самая лёгкая. — Но вы ведь всё равно будете видеться, будете навещать друг друга, тусоваться вместе, и всё такое? Они не могут вам этого запретить! — Я знаю, но ты понимаешь, что я имею в виду. — Думаешь, он больше не будет прилагать никаких усилий, чтобы быть рядом с тобой, потому что единственное, что держит вас вместе, это совместное проживание? — Угу. — Знаешь, может быть, вначале так и было, но не сейчас. Он зависит от тебя. Луи горько усмехается. — Ему нужен только секс. — Ладно, допустим, но это уже первый шаг! Вы заключили соглашение, а значит, вам придётся видеться. — Наверное... — Всё будет хорошо. Что бы ни случилось. — Да… думаю, я это знаю. Но всё равно спасибо, что выслушал моё нытьё. — Без проблем, бро. Просто продолжай проводить с ним время, и ты вскоре разберёшься с этим. Ты признал, что влюблён в него, верно? — «Влюблён» — это звучит так по-детски. — Ладно, он тебе нравится, и ты хочешь иметь с ним романтические отношения — так лучше? Луи громко стонет в ответ, встаёт и сильнее прижимает телефон к уху. — Да не знаю я! Я хочу быть тем, кем он хочет меня видеть. Я хочу заботиться о нём. Что, если лучшее, что я могу для него сделать — это быть просто другом? — Тогда ты будешь просто другом. Но ты знаешь, что это не так. Ты знаешь, что вы двое созданы друг для друга. — Но я не знаю этого наверняка. Я не знаю. Это полный отстой! — Всё будет хорошо. Просто будь осторожен. С Гарри и с собой. — Да, да, конечно. — Я серьёзно, Луи. В первую очередь ты должен заботиться о себе. Всё остальное на втором месте, уяснил? Если тебе что-то не нравится, не позволяй никому подталкивать тебя к этому. Сначала делай то, что лучше для тебя, а потом заботься о других людях. Ты не можешь просто так растрачивать на кого-то свою жизнь. Луи издаёт оскорблённый звук в ответ. — Я что, по-твоему, эгоист? Гарри нужна моя помощь, и то, что это не лучший вариант для меня, не значит, что я этого не сделаю. — Если ты будешь продолжать так жить, не оберёшься боли. Ты должен поговорить с ним и сказать ему, что тебя расстраивает или смущает в вашем соглашении. Это, очевидно, уже сказывается на тебе. Понятия не имею, как ты всё это терпишь. — Ладно, попробую. Спасибо, Ли. — Конечно. Будь осторожен. Удачи.

***

Луи бредёт по снегу к дому, снова ложится в постель, но не засыпает. На рассвете он принимает душ и одевается, после чего долго сидит в гостевой комнате, просто думая обо всём. Завтрак неестественный и неудобно тихий. Все четверо сидят за кухонным столом и даже не пытаются вести беседу. В основном Луи смотрит в тарелку, Гарри — в окно, отец — в газету, а мать — на них троих, словно ждёт, что кто-нибудь нарушит молчание. Но диалог, на который она надеется, никогда не состоится. После этого они вместе садятся в машину и едут в церковь. Луи уже много лет не был в церкви. Они все одеты в чёрное, мать Гарри поправляет макияж, глядя в зеркальце, а отец крепко сжимает руль и агрессивно ведёт машину, подрезает другие авто и бесится, когда они возмущённо сигналят ему. На заднем сиденье Луи крепко держит Гарри за руку. Гарри смотрит в окно так же, как за завтраком, но на этот раз пейзаж движется, и он будто теряется в нём. Луи мог бы подумать, что он диссоциирует, если бы не тот факт, что время от времени Гарри сжимает кисть Луи или проводит большим пальцем по его костяшкам. Им стоило бы побеспокоиться о том, чтобы скрыть тот факт, что они держатся за руки, потому что его родители сидят впереди и могут обернуться в любой момент и увидеть. Но Луи всё равно. На самом деле, он даже хочет, чтобы они обернулись и увидели Гарри, так отчаянно цепляющегося за Луи. Это похоже на победу над злом, и Луи хочет втереть это в их лица. Луи не сразу понимает, что они едут не в церковь, а в похоронное бюро. Они въезжают на стоянку, и он пребывает в замешательстве, пока Гарри не объясняет ему, что они часть похоронной процессии, так что сначала им нужно забрать гроб. В этом участвуют только мужчины, а их здесь недостаточно, поэтому Луи просят помочь. Они с Гарри встают по разные стороны гроба, шестеро мужчин поднимают его и в мрачном молчании выносят наружу, погружая в фургон, который отвезёт его в церковь. Это то, чего Луи никогда раньше не делал, и ему кажется неправильным, что это тело кого-то, кого он никогда не встречал. Они добираются до церкви и заносят гроб внутрь. Луи садится рядом с семьёй Гарри во второй ряд. Склонившись перед скамьёй и перекрестившись, он удивляется, как попал сюда. Если бы кто-то сказал ему год назад, что он будет в маленьком городке в Иллинойсе на похоронах за несколько дней до Рождества, он бы никогда не поверил. Священник жутко красноречив, но Луи едва слушает, слишком сосредоточенный на реакции Гарри рядом с ним. Он замечает, что парень дрожит и его руки слегка трясутся. В момент, когда священник обращается к членам семьи, Гарри тихонько всхлипывает, а затем прижимает тыльную сторону ладони ко рту, изо всех сил стараясь не расплакаться. Когда Луи поворачивается, он видит, что из его глаз текут слёзы. Луи утешает его, как может. Получается не очень, но он старается. Он кладёт руку на его поясницу и успокаивающе потирает её, легонько сжимая, показывая тем самым, что он здесь, что Гарри не один.

***

На кладбище они дрожат на холоде, пока священник читает молитву. Несколько членов семьи произносят прощальные речи, после чего все кладут розы на крышку гроба. Гарри молчит и не реагирует ни на кого, кто обращается к нему, всё время плача. Луи стоит рядом с ним, вцепившись в рукав его пальто, как будто боится, что тот упадёт или просто исчезнет. Как будто пальцы, сжимающие чёрную ткань, могут его спасти. Похороны заканчиваются, и люди вскоре разбредаются, направляясь к своим машинам, которые выстроились на дороге, как цепочка муравьёв. Вся родня приглашена в дом родителей Гарри для распития прохладительных напитков и высокопарных бесед. Родители Гарри разговаривают с одним из работников кладбища, давая Гарри и Луи немного времени для себя. Они не произносят ни слова, пока Гарри не уводит их от свежей могилы, где гробовщики заканчивают мрачную работу. Гарри целеустремленно шагает по проходам между могилами, а Луи, цепляясь за рукав, спешит следом. Они долго идут, следуя невидимой тропинкой, пока не добираются до вершины холма, заросшего красивыми старыми деревьями. Луи читает надгробия, но не находит в них никакого смысла, ничего необычного. — В чём дело? — с беспокойством спрашивает он, наблюдая за выражением лица Гарри. — Я раньше часто сюда приходил, — говорит Гарри, глядя на холмы, покрытые могилами, на каждом из которых стоит могильный камень; некоторые могилы новые, но большинство из них старые, особенно те, возле которых они сейчас стоят. — Не знаю почему. Просто это было моим местом, куда всегда можно сбежать. — Кладбище? — ужасается Луи, думая о маленьком Гарри, который прибегал сюда, чтобы провести время вдали от дома, всегда от чего-то убегая. Это пугающая мысль. — Знаю, это жутко. Луи кивает в знак согласия и крепче сжимает рукав. — Иди сюда, я хочу тебе кое-что показать. Луи, как всегда, слепо плетётся за них; их шаги приглушены снегом. Гарри ведёт их к огороженному участку, ржавая металлическая калитка которого скрыта лианами и зарослями. Он отодвигает их в сторону и возится со сломанным замком, металл жалобно скрипит и стонет, как призрак, нарушая тишину. Участок принадлежит одной семье, каждый член которой имеет свой собственный мемориал, отмеченный на могиле. Гарри тянет Луи вглубь, к одинокому надгробию, стоящему отдельно от остальных, с надписью, от которой у Луи едва не останавливается сердце.

ВОТ МОЯ ЖИЗНЬ, И, К СОЖАЛЕНИЮ, МОИ ДНИ ПРОШЛИ. Я, КОТОРЫЙ МЕЧТАЛ ДИКО И БЕЗУМНО, Я СЧАСТЛИВ УМЕРЕТЬ.

— Чёрт, Гарри... — Угу. — Это жесть, — кто вообще решил это выбить на надгробие? Обычно надписи говорят о приятных чувствах типа «Горячо любимая», или «Пусть память о ней будет вечной», или о чём-то ином, например о безопасности в священной тишине прошлого. Но это… другое. Здесь темно. И Гарри проводит рукой по верхушке, чтобы смахнуть снег, прикасаясь к нему благоговейно, нежно. А Луи не знает, что делать. Почему он никогда не знает, что делать? Иногда слов для утешения просто нет. Здесь, среди всего этого могильного холода, где из звуков слышно лишь приглушённое дыхание, Луи обнимает Гарри со спины и крепко сжимает. Они ничего не говорят и не отпускают друг друга, до тех пор пока не слышат, как мать Гарри зовёт их, и её холодный голос, словно смерть, разносится над могилами немых мертвецов.