Графиня де Вержи

      Леонардо встал, чтобы поклониться вошедшему в гостиную Пьеру.              — Извините, что разбудили так рано.              — Ничего страшного, я всё равно не спал. Стоило послать за мной раньше. — Пьер устало потёр уголки глаз. — Желать доброго утра не стану, хоть Лора и не была мне особенно по душе.              — Хорошо, что вы смогли прийти. В таком случае, я вас оставлю, мне нужно уладить дела с похоронами, а заодно жене на глаза показаться, чтобы сильно не волновалась. — Леонардо исчез на лестнице.       — Что ж… — протянул Пьер, посмотрев ему вслед, и снова потёр переносицу. — Чем я могу вам помочь? Утешать смысла не вижу, с Лорой вы никогда не ладили.              — Я вполне справлюсь и сама. Вы хорошо себя чувствуете? — осторожно спросила Диана, боясь показаться навязчивой.              — Не стоит вашего внимания. Жить буду, — привычно отмахнулся он, растирая мизинец и безымянный палец левой руки.              — Снова болит голова? — догадалась Диана.              — Немного.              К её удивлению, Пьер не стал спорить.              — Нужна моя помощь? Вы только скажите, — предложила она, чувствуя щемящее беспокойство в груди. — Может, вам стоит прилечь ненадолго? Я позову Ваноццу.              — Возможно позже, когда помогу вам разобраться с делами. Я немного посижу, если не возражаете. Уверен, после всё будет в порядке. — Пьер, дождавшись приглашающего жеста, сел в кресло и положил голову на его спинку. — Мне просто не удалось поспать сегодня.              — Что-то случилось? — спросила Диана. Пьер неопределённо пожал плечами, и она вдруг догадалась: — Дениза?              — Больше тут некому.              — Господи… что на этот раз?              — Ничего нового, если честно, — отозвался Пьер, потирая виски. — У Денизы появился очередной… поклонник, так что дети ей больше не нужны. Кто бы знал, как я устал быть понимающим и терпеливым, когда речь заходит о моей сестре. Она поставила ультиматум: или я забираю Мими и Нини и воспитываю сам, или я «не смею больше лезть в её дела». Грызлись до поздней ночи, а потом… Да не спалось как-то после такого. Я совсем не понимаю, что и когда случилось с нашей дружбой, и почему всё заканчивается… так. — Он потёр лицо, будто умываясь.              — Ваноцца, — позвала Диана, с трудом скрывая своё беспокойство, — нет ли у вас чего-то от головной боли? Может, попросить постелить вам в гостевой? — Она повернулась к Пьеру. — Пару часов отдохнёте. У нас ещё очень много времени.              — Если в ближайшее время не станет лучше, буду вынужден воспользоваться вашим предложением. Впрочем, надеюсь, что не придётся.              Пьер вдруг закашлялся, резко выпрямляясь в кресле. Он прижал к лицу манжет рубашки, будто это и в самом деле могло остановить кровь, и постарался вытащить из кармана платок, но тот, кажется, лежал с другой стороны.              — Извините. Дайте мне минуту.              — Не ищите. Вот. — Диана поспешила протянуть ему свой платок, не без труда сумев перегнуться через подлокотник.              — Спасибо, — ответил он, осторожно убирая платок от лица, но тут же вынужден был вернуть его обратно: кровь, хоть и шла куда слабее, ещё не остановилась до конца.                — Не спешите. У вас в последнее время это происходит слишком часто. Я не могу не беспокоиться.              — А вот в последнее время я, и в самом деле, мало сплю и много волнуюсь. Спасибо Денизе.              — Ну и куда все... — в комнату, не окончив фразы, спустился синьор ди Маттео, как всегда одетый в чёрное. — Так-так-так… И часто у вас такое? У врача были? — спросил он, окинув Пьера взглядом, который Диана не могла бы описать иначе как «врачебный».              — И не раз. Сосуды слабые, это наследственное, — кивнул он.              — Мало спите и много работаете, стоит полагать? — поинтересовался синьор ди Маттео, подходя ближе.              — С моей роднёй отосплюсь я только на том свете.              — Ну, доиграетесь до апоплексии со своими сосудами, это может перестать быть фигурой речи. Не запрокидывайте голову так сильно, подавитесь же. Вот, то-то же. Ваноцца, принеси воды умыться, рубашку чистую, и в гостевой постели. Пусть те, кто много работает, наконец отдохнут. Донна Диана, вас, между прочим, этот совет тоже касается.              Она зевнула.              — Вы правы, синьор ди Маттео, но чуть позже. Мне нужно сходить к Денизе, попросить на день платье. Может быть, у неё найдётся что-то, что на меня налезет, — ответила Диана, с беспокойством поглядывая на Пьера.              — Что-то мне подсказывает, гостям она рада не будет. — Он спрятал в пустой карман испачканный платок, вытащил чистый и отдал Диане. — Возьмите мой пока что. Ваш я попрошу кого-нибудь отстирать и верну завтра.              — Ничего страшного, думаю, я ей сколько-нибудь да нравлюсь. Пока что, по крайней мере. — Диана взглянула на часы, переборов в себе желание побыть ещё немного в обществе Пьера. — Как думаете, она уже встала?              Пьер тоже взглянул на часы.              — В семь утра? Хорошо, если вообще ложилась. Пойдёмте, я провожу вас.              Диана покачала головой.              — Я справлюсь, отдыхайте. Ваша помощь ещё может понадобиться позже.              «Впрочем, едва ли. Вся моя жизнь — сплошные похороны. К несчастью, я слишком хорошо знаю, как и что должно происходить».              Синьор ди Маттео её поддержал. Стукнув по полу тростью, он сказал:              — Вот что, молодой человек, вы умываетесь, пьёте чай и идёте спать, а я присмотрю за донной. Возражения не принимаются. Считайте приказом старшего по званию, если угодно.              Пьер уступил неожиданно легко, устало потирая глаз:              — Что ж, если вы уверены, что справитесь без меня… Думаю, мне и в самом деле не повредит небольшой отдых.              — Здравое решение, — одобрил синьор ди Маттео и жестом позвал за собой Диану. — Идёмте, донна, побеспокоим соседей с утра пораньше.              — А кто ваши соседи? — попрощавшись с Пьером, она догнала синьора ди Маттео на залитом солнцем крыльце.              — Ногарола. Старинный и богатый род, они тут жили веками. Сейчас дом принадлежит сыну моего покойного друга.              — Почему же он тогда сдаёт комнаты, раз не нуждается в деньгах?              Диана, боясь, что синьор ди Маттео может споткнуться и упасть на неровной каменной тропинке, предложила:              — Держитесь за меня, если нужно.              — Спасибо, милая донна, я стар, но не немощен. Хотя, признаться, уже полвека как меня не держали под руку красивые женщины.              Диана смущённо улыбнулась.              — Сдают комнаты они по той же причине, что и я: скучно. Все друг друга знают с пелёнок, ничего нового не происходит, — впрочем, и слава Богу, — а так новые лица. Всяко повеселее.              — Вы и Ваноцца очень хорошо говорите по-французски. Часто приезжают иностранцы?              — Частенько. Тот же Лео, пока рядом бегал, нахватался. Конечно, потом пришлось потрудиться, чтобы научить его не только говорить, но и читать, но это мелочи.              — А можно спросить про его родителей? Что с ними произошло?              — Ничего особенно любопытного, донна. Брат мой умер от воспаления лёгких, а невестка с ребёнком — в родах. Других родственников не осталось, сёстры разъехались по всей стране кто куда, ну я и решил: не отдавать же мальчишку в приют? Своих детей всё равно не родилось.              — Почему вы не даёте ему взглянуть на документы? — вспомнила Диана. — Я не расскажу.              — Ну, милая донна, этот человек и тогда был известным врачом, а сейчас и подавно, преподаёт в университете. Такое могло произойти по множеству разных причин, не известно, было ли это врачебной ошибкой. Не хочу портить его жизнь, не имея доказательств вины.              — Боюсь, я вас не понимаю.              Синьор ди Маттео нахмурился, а после хлопнул себя по лбу.              — Простите, донна, мысль бежит впереди языка. Сейчас попробую объяснить. Если бёдра матери оказываются слишком узкими и плечики плода застревают, порой остаётся только ломать ключицу плода. А под ней проходит крупный сосуд, его повреждения фатальны. Я не знаю, почему опытный врач допустил такую ошибку и допустил ли, или это была другая причина. Что ж, — вздохнул синьор ди Маттео, — жаль их, конечно, но предсказывать исход беременности — всё равно что погоду на следующий год. Моя жена из-за этого заболела, не знаю уж, чем, на лице появились красные пятна, — он показал жестом, будто носил маску, — а потом боли в груди… Никто прежде не видел ничего подобного, но до того она была здорова, так что, не трудно сложить одно с другим.              — А где вы познакомились с женой?              — Не поверите, но на свадьбе. Ничего особенного, договорной брак. У меня был пусть и маленький, но титул, но наш род разорился за много лет до рождения моего отца, и мы были вынуждены сами зарабатывать себе на жизнь, а семья моей жены напротив, была богата, но не имела титула. Частая история в наших кругах. Ну да что я вам рассказываю? Сами понимаете. У вас, наверное, дома так же.              — О да, конечно, — кивнула Диана и подтвердила: — так же. Что же, вы жену до венчания ни разу не видели? Даже портрета?              — Вряд ли. Думаю, я бы запомнил, — подумав, покачал головой синьор ди Маттео. — Мои родители были, знаете ли, весьма старомодными. Они тоже друг друга увидели только на свадьбе.              — И они тоже друг друга любили, так же, как вы свою жену? — Ей вдруг сделалось любопытно.              — Я бы так не сказал, донна. Отец у меня был военным, дома появлялся редко, а мать растила детей и скучала в чужом городе. Какая уж тут любовь?              Они подошли к высоким воротам, за которыми можно было разглядеть двухэтажный дом из белого камня с высокими окнами, колоннами и античными скульптурами, занимавшими всё свободное место на крыльце. Синьор ди Маттео постучал и что-то крикнул слугам по-итальянски.              — Что вы им сказали? — спросила Диана, дожидаясь, пока неповоротливый тучный слуга откроет двери.              — Что соседи пришли, — ответил синьор ди Маттео, проводя её по тропинке, проложенной посреди огромной зелёной лужайки.              На крыльце Диана ненадолго остановилась, чтобы поближе рассмотреть скульптуры, и едва не столкнулась с выходившим из дверей мужчиной. Он поспешил рассыпаться в извинениях, большую часть из которых она поняла лишь по интонации, и ей с трудом удалось дождаться паузы, чтобы сказать, что она почти не понимает по-итальянски.              — Извините, донна. — Мужчина без труда перешёл на французский, на котором говорил с лёгким южным акцентом. — Я дон Маурицио, или, если хотите, синьор Ногарола. Вы, стоит полагать, Диана, подруга донны Денизы? Её дети о вас много говорят.              — Мадам д’Эстре, будем знакомы, — она сделала неглубокий реверанс и неохотно вложила свою ладонь в его протянутую руку, чувствуя себя неловко от последовавшего поцелуя. — Я снимаю комнату у вашего соседа.              — Да-да, и он, кстати, здесь, поэтому, молодой человек, настоятельно советую вести себя пристойно. — Синьор ди Маттео, которого до этого скрывала статуя, подошёл к ним поближе.              — А я вас и не заметил! — театрально всплеснул руками Маурицио и поспешил поклониться ему. — Дядюшка, вы ведь знаете меня с рождения, как вы могли подумать, что я могу быть непочтителен с такой очаровательной дамой?              За это время она успела рассмотреть хозяина дома. Это был ещё молодой мужчина, на вид немного старше Пьера, с маленькими глубоко посаженными глазами и выдающимся вперёд подбородком. Одет он был ярко и броско, в расшитый золотыми нитями жилет и белоснежную рубашку с запонками из чёрного оникса, который Диана видела в любимом кольце деда.              — Вот то-то и оно, что я тебя с пелёнок знаю, и то, что ты бабник — тоже, — проворчал синьор ди Маттео. — В общем, смотри у меня, узнаю, что руки свои к донне тянешь, я тебе их оторву, придётся звать Лео, чтобы пришил обратно.              — Уверен, дядюшка, вы с этим прекрасно справитесь и сами, — с ноткой лести в голосе ответил Маурицио.              — Без очков-то? — Притворно удивился синьор ди Маттео. — Ну, если только ты хочешь, чтобы из плеч у тебя росли пальцы. Шутки в сторону, молодой человек, — разом посерьёзнел он. — Мы по делу. Донна, что комнату у тебя снимает, встала уже? Платье чёрное нужно.              — Да вроде не выходила ещё. А что случилось? — Маурицио посмотрел на Диану.              — Служанка умерла, — коротко ответила она, не желая рассказывать всю историю от начала до конца.              — Жалость-то какая... Как же вы теперь без неё?              — Другую наймёт, — отрезал синьор ди Маттео. — Что стоишь? Пошли кого-то узнать, изволила ли эта скандальная особа оторвать голову от подушки. Ну, или у жены платье попроси. Бедная Дженевра, кажется, с животом ходила, когда твоего отца удар хватил. Как она, кстати? Давненько не приходила.              — Нездоровится ей в последнее время, тошнит сильно, хотя должно было уже давно перестать, — нахмурился Маурицио и жестом пригласил гостей в дом. — Лео приходил. Сказал, скорее всего, не доносит, а ей ещё полтора месяца ходить. Кто знает, выживет ли ребёнок?              — Жалко её, хорошая девочка. А ты хоть раз о ней подумал, когда за юбками бегал? Нет. Потому что — что? — Синьор ди Маттео выразительно постучал себя по лбу костяшками пальцев.              — Потому что дурак, — предпочёл согласиться Маурицио.              — Впервые за столько лет услышал от тебя умную мысль. — Синьора ди Маттео, кажется, это ответ вполне удовлетворил.              — Что ж, располагайтесь. Я пока узнаю у жены, не отдала ли она кому-то те платья. — Он провёл их в небольшую алую гостиную, стену которой украшала большая картина, изображавшая смутно знакомую сцену. На ней облачённая в синюю тунику богиня гналась по небу за улетающим лебедем.              — Очень талантливая работа, — не могла не отметить Диана.              — М? — Маурицо обернулся. — Ах да, картина моего отца. Он был бы прекрасным художником, если бы не стал военным. Но, сами понимаете, когда у тебя много денег, выбор занятия становится… скудным.              Она кивнула, подумав:              «Знаю, конечно, дворяне же не работают. Они либо служат короне, либо ведут светскую жизнь. Ты можешь сколько угодно рисовать в своё удовольствие или в подарок друзьям, но упаси тебя Боже вздумать делать это на заказ».              — Это какой-то античный сюжет, — продолжила Диана, рассматривая мелкие мазки и тонкие лессировки, — но мне, к несчастью, не хватает образования, чтобы понять, какой именно.              — Охота богини Дианы. Мой отец любил старые мифы. Не в её ли честь, — он постучал по золочёной раме, — вас назвали?              — Не припоминаю, чтобы спрашивала об этом родителей. — Она любезно улыбнулась, надеясь дать понять, что тема себя исчерпала.              — Что ж, как я уже говорил, располагайтесь, я сейчас всё улажу. Может, хотите лимонада? Сомневаюсь, что у вас в стране такой делают. Это, можно сказать, лимонный сироп, разведённый с водой. — Он придвинул Диане кресло.              — Спасибо, дон Маурицио, возможно, в следующий раз. — Ответила она, стараясь улыбаться достаточно вежливо для того, чтобы соблюсти приличия, но не настолько, чтобы можно было усомниться в том, что следующего раза не будет.              — Что ж, всегда рад гостям. Подождите меня немного, я сейчас всё улажу. — Он скрылся за дверью.              Диана снова взглянула на картину.              С трудом дождавшись, когда мать уснёт над книгой, она выскользнула в коридор и на цыпочках прокралась к кабинету отца. Она дважды постучала в дверь, но ответа не последовало, и Диана всем телом навалилась на ручку двери, пролезла в появившуюся щель и плотно закрыла за собой дверь.              Увидев на столе у отца искомую книгу, она забралась на высокий стул, стоявший рядом, с трудом сдвинула с места тяжёлую переплетённую кожей книгу, уселась с ней на полу и наугад открыла страницу. На картинке была нарисована женщина, держащая в руках лук с натянутой тетивой.              — Б-о-ги-ня… богиня… о-хо… охоты… Диана? — Надпись удалось разобрать с большим трудом: читала она пока ещё плохо.              В кабинет неожиданно вернулся отец и поднял её с пола.              — Господи, Диана, что ты тут делаешь? Где твоя мать?              Вошедший следом дед зло проворчал:              — Не зря я сомневался, что твоя жена в состоянии дать приличное воспитание детям. Кто научил это несносное создание без приглашения заглядывать в чужие комнаты?              — Я поговорю и с Ноэль, и с нянькой, чтобы впредь лучше следили за ней. — Отец забрал у неё книгу и вернул на стол. — Эта вещь стоит очень дорого, и вообще, тебе лучше ничего тут без меня не трогать. Иди к себе и скажи матери, что я хотел её видеть.              — Папа, а вы назвали меня в честь богини, да? — дёрнув его за рукав рубашки, спросила Диана.              — Да-да. Иди, я занят. Разве не видишь? У нас здесь серьёзные взрослые дела. Тебе не понять.              — Антуан, врать женщинам низко, ты же сам в этом упрекал меня, — расплылся в злорадной ухмылке дед. — Я ведь прекрасно знаю, что ты назвал дочь именем сестры. Той, что родилась до Моники и умерла от кори недели в две. Всегда хотел спросить, с чем связан такой выбор? Понимаю, ты был не рад девочке, но ведь не настолько же...              — Не пугайте моего ребенка. Не хочу, чтобы из-за ваших глупых шуток она стала заикой, — нахмурился месье де Лален. — Чем, скажите на милость, плохо это имя? Или вы бы предпочли, чтобы её крестили Изабель?              — Благодарю покорнейше. Ты — единственное напоминание об этой особе, которое я готов терпеть в своём доме.              Вскоре в комнате появился Маурицио в сопровождении смуглой полной служанки в белом чепце.              — Вас проводят. Дженевра была очень рада услышать, что вы заглянули, дядюшка, — добавил он, обращаясь к синьору ди Маттео.              Служанка провела их вверх по мраморной лестнице с резными перилами, и, постучав, открыла перед ней дверь в ярко-алую комнату. Её хозяйка, худощавая голубоглазая блондинка, напоминавшая Диане не то собственную мать, не то портреты Софии в Берлоге, тут же встала и отодвинула книгу поближе к кувшину, в котором плавали лимонные дольки.              Хозяйка комнаты молча посмотрела на вошедших, и Диана неловко поприветствовала её, уже жалея, что согласилась на предложение Маурицио:              — Доброе утро, синьора Ногарола, прошу прощения за беспокойство. Я донна Диана, знакомая донны Денизы и в некотором смысле ваша соседка, я снимаю комнату у синьора ди Маттео. Я зашла к ней узнать насчёт траурной шали для похорон, но ваш муж сказал, что вы, вероятно, сможете дать мне до вечера какое-нибудь платье.              — Я знаю. Здравствуйте, дядюшка. Как вы? — Дженевра вернулась на стул и налила себе из кувшина. Обращение «дядюшка» от неё прозвучало удивительно почтительно.              — Я-то в полном порядке, спасибо, милая. Как ты сама? Этот лис Маурицио говорил, тебе нездоровится. — Синьор ди Маттео поцеловал её руку.              — Плохо мне, дядя, — пожаловалась Дженевра. — И ходить плохо, и лежать плохо... Ещё тут появилась эта постоялица, чтоб ей бедной всю жизнь оставаться.              — «Чтоб ей пусто было», дорогая, — с улыбкой поправил синьор ди Маттео. — Мне она тоже не по душе, если тебя утешит. Думаю, донне тоже её общество удовольствия не доставляет.              «Вы совершенно правы», — подумала Диана, но вместо ответа предпочла лишь неловко улыбнуться.              — Главное, вы меня поняли, — вздохнула Дженевра и жестом предложила ему сесть. — Простите, небольшие семейные... проблемы. — Она так и не вспомнила слова, которое хотела использовать. — Вы замужем, донна? У вас нет кольца на руке.              — Будем считать, что в разводе, — криво усмехнулась Диана. — Тоже в своём роде семейные трудности.              — Вы ушли, или он?              — Я. Много выпивки, много женщин... Кончилось терпение.              — Почему не к родителям? Уж простите мне моё любопытство. На моей памяти ещё никто не расходился с мужьями.              — Отец это решение... не поддержал, назовём это так. А мать… едва ли способна влиять на что-то кроме выбора платьев. Ваше, кстати, мне очень нравится. — Она попыталась увести разговор подальше от вопросов своего брака.              — Признаться, терпеть не могу этот цвет, но муж от него в восторге, так что все мои вещи разных оттенков красного. — Дженевра отпила из стакана и поморщилась. — Не люблю лимоны, а вы?              — Недолюбливаю, хотя тоже спасали.              — Когда срок? Нашли врача? Хотя о чём я, разумеется, вы обратились, — или обратитесь, — к Леонардо. Он подаёт большие надежды.              — В августе, — ответила Диана, не считая нужным добавлять к этому что-то ещё.              — Что ж, надеюсь, вам повезёт больше, чем мне… — Она взглянула на часы. — Я совсем вас заговорила, извините. У нас тут так редко встретишь новых людей, а мы друг другу давно наскучили, сами понимаете. Проходите, не стесняйтесь, эта ширма очень плотная. — Она кивнула на разложенное по кровати свободное чёрное платье с короткими рукавами, а после на ширму.              — Может, всё ещё обойдётся, — попытался приободрить её синьор ди Маттео. — В прошлые разы тоже не было легко, но у тебя три здоровых мальчишки.              — Может, — не стала спорить Дженевра, однако уверенности в её голосе Диана не заметила.              — Знаешь, а приходи к обеду, — предложил синьор ди Маттео. — Тут недалеко, никто и не заметит, а тебе не помешает развеяться.              — Спасибо, дядюшка, я подумаю. Мне что-то особенно дурно в последние дни.              Диана вышла из-за ширмы, поблагодарила за платье и тоже пригласила зайти, если Дженевре станет лучше. Та снова пообещала подумать.              Попрощавшись, они отправились в обратный путь.              — Не моё дело, но что с ней? — спросила Диана, когда они отошли достаточно далеко от дома, чтобы не быть услышанными.              — Ещё бы кто-то знал, — пожал плечами синьор ди Маттео. — Маурицио недавно собрал целый консилиум. Итог неутешительный, ребенок, скорее всего, не выживет, и очень хорошо, если не потянет за собой мать.              — Это так... печально. — Ей хотелось сказать «ужасно», но Диана не решилась. — И что же делать?              — Единого мнения не было. Многие врачи считают, что не нужно мешать природе. Здоровый плод тело не отторгнет, и всё в том же духе…              — Здоровый плод тело не отторгнет, — эхом повторила Диана, проваливаясь в очередные воспоминания.              — Да перестань ты рыдать, слушать тошно, — поморщилась свекровь, протягивая ей платок с вышитой буквой «А». — Кусок это мяса и костей, понимаешь? Чего о нём жалеть? Молодая, родишь ещё. Зачем тебе больной ребенок?              — Почему вы считаете, что мой сын был болен? — Диана, боясь рассердить её, наскоро вытерла слёзы и вернула платок.              — Здоровых детей не скидывают, — авторитетно ответила свекровь. — Радовалась бы, что мучиться с ним не пришлось. И вообще, прекращай лить слёзы, жалеть тебя всё равно не стану. Сама на твоём месте была — и жалости не просила.              — У вас… умер ребёнок, мадам?              — Двойню мёртвую родила, мне под сорок было. Муж мой, думала, с ума сойдёт — плакал так, как будто сам их носил. А может, к старости все мы мягче становимся, не знаю. В любом случае, слушай и запоминай, что скажу, пока добрая: «Homo homini lupus est». Мир такой, понимаешь? Тут уж или ты, или тебя. Нас пять дочерей у отца было — где бы я оказалась, если бы всеми силами не выгрызала себе место под солнцем? Осталась бы старой девой и просидела до конца жизни в каком-нибудь монастыре. Или, ещё хуже, пришлось бы терпеть соседство Элиз и её мужа. Хотя он, признаться, был хорош собой, и моя бы воля лет тридцать назад, когда я была ещё молода… — Свекровь неожиданно одёрнула себя. — Но это уже не важно. А ты слушай, что тебе старшие говорят, и запоминай, да шей побыстрее — обед скоро.              — А что, это действительно так? — спросила она, опасаясь, что молчит слишком долго.              — Нашли кого спросить, донна. Я всё-таки военный хирург, а не повивальная бабка.              Леонардо они застали в гостиной за разговором с худощавым молоденьким священником в длинной, идеально отглаженной сутане. Тот неуверенно кивал, придерживая локтем увесистый молитвенник, и поправлял круглые очки, неровно сидевшие на его длинном носу.              «Видимо, недавно закончил семинарию», — предположила Диана, дожидаясь, пока Леонардо представит её и получит ответ на какой-то вопрос.              — Это отец Константин. Он не очень хорошо говорит по-французски, но уверен, в случае чего дядя поможет. Если кто-то придёт от гробовщика, пошлите ко мне, я со всем разберусь.              Леонардо, получив заверения Дианы, что никакая помощь ей пока не нужна, ушёл. Священник же сел в предложенное кресло, оставив молитвенник на столе, и спросил, с заметным трудом подбирая слова:              — Очень жаль, что наше знакомство произошло в такой скорбный час. Может, у вас есть вопросы, которые вы хотели бы обсудить?              «Да. Но не с вами. Извините».              — Нет, благодарю вас, — пожала плечами Диана. — К сожалению, в моей жизни было много похорон.              Он выразил свои соболезнования, отметил, что на всё воля свыше, и в комнате повисло тягостное молчание. Диана даже была рада, когда вошёл Леонардо с тремя крепкими молодыми мужчинами, только один из которых был в состоянии хоть как-то изъясняться на французском. Не без труда и порой с помощью отца Константина ей удалось объясниться с ними и выяснить, что всё готово. Она принялась выяснять, сколько должна за работу, но в цифрах пришедший путался, постоянно переспрашивал то её, то отца Константина, поэтому, когда вопрос был наконец-то улажен, Диана с нескрываемым облегчением вышла в кухню, чтобы налить себе воды. Сил расстраиваться из-за лишних, пусть и не слишком больших, расходов у неё не осталось. Хотелось спать.              — Мадам, — шёпотом позвала Коко, заглянувшая следом за ней на кухню. — Можно я отдам ей ваши туфли? Те, розовые. Она же их так хотела, а мне в них и ходить-то некуда.              — Твоё дело. Если когда-нибудь сможем вернуться домой, не боясь графа, я отдам тебе любые вещи, какие понравятся.              Договорившись обо всём и с отцом Константином, она попросила позвать её, когда она понадобится, и отправилась в комнату, чтобы ненадолго прилечь. Едва её голова коснулась подушки, Диана провалилась в глубокий тяжёлый сон, в котором видела кухню в Берлоге и Лору, сгорбившуюся над очередным недовязанным носком.              Когда она, вздрогнув, проснулась, часы показывали уже полдень. В доме стояла звенящая тишина.