Его проблемы

Холодное серебристое небо давило на плечи, словно тяжелая отцовская ладонь. Верджил щурился, стоя у окна и глядя на клочок мира за стеклом. Пусть их новый дом и был чистым, добротным, но всё равно ощущался временным пристанищем. Чужим. — Дай списать математику, — голос Данте ворвался в его мысли так же бесцеремонно, как и всегда. — Своей головой думай, — бурчит Верджил, демонстративно кривясь. Он уже сделал всю домашнюю работу, задали немного совсем... а Данте маялась дурью, будто в этом была хоть какая-то трудность. Он поморщился, но ощутил знакомое тепло внутри. В этом была вся его сестра — бесцеремонная, упрямая, совершенно не желающая сидеть над учебниками, когда можно заниматься чем-то более интересным. Он украдкой бросил взгляд на её растрёпанные серебристые волосы. Слишком похожие на его собственные. Сегодня был их первый день в школе. И не сказать, что понравилось там обоим. Школа оказалась приличная, для людей не самых бедных, и почему-то с самого утра все знали о том, что эти конкретные близнецы взяты из приюта. А какой-то особо умный человек еще и сболтнул о том, что вот эта девочка в брюках регулярно нарушала дисциплину... Кто допустил подобную мерзость ни Маркстоны, ни близнецы даже не представляли. Верджил сжал кулаки под столом. Тихая ярость, которая постоянно тлела внутри, вспыхнула острым огнём. Он ненавидел, что о них сплетничают. Ненавидел, что его сестру обсуждают. Ненавидел неспособность защитить их обоих от этих пересудов. Внешне он оставался невозмутимым, но внутри клокотала демоническая кровь, требующая возмездия. Это чувство преследовало его с того дня, когда он держал на руках окровавленное тело матери. Однако Верджил уже научился заталкивать эти эмоции глубоко, запирать их, превращая в лёд. А на счет брюк, которые Данте надела даже в школьную форму вместо короткой плиссированной юбки, которые полагалось носить всем младшеклассницам, вообще было той еще историей. Этим утром поняв, что приемные родители не передумали и хотят заставить ее надеть эту деталь одежды, она решилась на последний довод и пришла к брату. — Дай мне штаны от твоей формы... пожалуйста! — и настолько у нее сделались большие и жалобные глаза, что слов в голове оказалось у ее брата не так много и в основном те самые, которые мама произносить запретила. Верджил помнил, как остро ощутил в тот момент беззащитность сестры. Не физическую — Данте могла за себя постоять не хуже него. Но беззащитность перед миром людей с их глупыми правилами, ярлыками и ожиданиями. Он чувствовал ответственность, тяжким грузом лежащую на плечах. Только он понимал Данте до конца. Только он знал, кто они на самом деле. Только они двое понимали, через что им пришлось пройти. — А я что, юбку надеть твою должен?! — возмутился он, но уже знал, что проиграл эту битву. — Ну, братик... — ради своей сестренки Верджил за свою короткую жизнь делал многое: выгораживал перед родителями, пер на взрослых людей с кулаками, угрожал всем косо на нее посмотревшим в приюте головы оторвать, подставлялся под демонические когти. Но юбки сын Спарды не таскал еще никогда. Ну, всегда что-то бывает впервые. Странное удовлетворение пульсировало в груди Верджила, когда он всё же отдал сестре брюки. Он не признался бы в этом даже под пыткой, но ему нравилось быть нужным ей. Нравилось, что лишь к нему она приходит за помощью. Нравилось чувство связи, которое держало их вместе, как два края одной раны. На его счастье миссис Маркстон, изумленно поднимая выщипанные до состояния ниточки брови, раскусила их мгновенно. Одеждой-то они поменялись. А вот про прически забыли начисто. И уставилась она на Верджила в юбке и Данте в брюках как на редкое, неведомое науке нечто. — Почему вы попытались нас обмануть? — изумился Мистер Маркстон, которого, кажется, звали Оливер. Во всяком случае, дети его имя слишком быстро забыли, и никак не могли запомнить. А жена по имени его называла редко, только тогда, когда была чем-то не довольна. — Правда, я поняла, что ты, Тереза, юбки не любишь, но как ты в это брата вмешала?! Верджил ощутил жгучий стыд, покрывший щёки, шею и даже кончики ушей. Он опустил взгляд, боясь увидеть в глазах Маркстонов то же, что видел в глазах сотрудников приюта — жалость, смешанную с небрежным раздражением. Сын Спарды, наследник тёмной силы, стоял в юбке перед людьми, которых едва знал. Унижение жалило, словно раскалённая игла. Но в глубине души он понимал, что сделал бы это снова. Ради Данте. — В приюте мальчики все время задирали девчонкам юбки! — нажаловалась наследница Спарды, а Верджил запоздало понял, что было бы, если ж кто-то задрал юбку на нем и увидел нормальные мальчишеской трусы со Спайдерменом. От мысли об этом его виски покрылась испариной. Похоже, он бы кому-то сломал руку. Или убил. Второе — более вероятно. Гнев поднялся внутри, словно тёмная волна. Верджил чувствовал, как немеют кончики пальцев от желания призвать оружие, которого у него ещё не было. Инстинкт защитника, усиленный демонической кровью, требовал уничтожать любую угрозу. Он с трудом выдохнул, стараясь успокоиться. Нельзя выдавать себя. Нельзя показывать людям, что они — другие. — Девочка моя, если с тобой такой маленькой кто-то так поступит, надо звать полицию! — прижала к груди руки госпожа Маркстон. — А пока помощь не появится, бей гада между ног, потом в нос — и беги! — уверенно заявил приемный отец, рубанув воздух ладонью. И получил по голове от жены. Верджил недоверчиво поднял глаза. Что-то в словах этого человека, названного теперь их отцом, задело его. Не снисходительность, не жалость, а... понимание? Верджил почувствовал смутное уважение к мистеру Маркстону. Может, среди людей были и те, кто смотрел на мир правильно. — Оливер! — Да милая? — Ты чему детей учишь?! Она же девочка! — И что, ей с задранной юбкой бегать? Пускай носят брюки оба, если так хочется, нас за это не штрафуют, из школы никто не выгонит. С друзьями, конечно, будет беда, но... — тогда дядя Оливер, как его стала после этого назвать Данте, опять махнул рукой, но... как же он оказался прав! Эта лёгкость человека в принятии их странностей настораживала Верджила. Он привык, что от людей нужно ждать неприятностей. Привык всегда оставаться начеку, просчитывая пути отступления. Здесь, в этом доме, с этими стариками, он постоянно напрягался, ожидая подвоха. Когда же придётся защищаться? Когда нужно будет снова бежать, спасая себя и сестру? В своем классе в брюках Данте оказалась единственной девочкой. И пока стайка из этих остальных кружила вокруг Верджила, она хмуро закипала. А потом пришел преподаватель и предложил новеньким представиться перед доской. — Я Вергилий. Люблю книги, стихи Блейка, мою сестру и шоколад. Не люблю дураков, — от такой отповеди в шоке был даже преподаватель. А мальчик, лишь кивнув сестре, двинулся к свободной парте у окна, занимать для сестры тенистое место с видом на высокий раскидистый дуб. Верджил не видел смысла в притворстве. Он не собирался унижаться перед этими обычными детьми, играть в их игры, добиваться их расположения. Всё это было не важно. Важна была только сестра и задача стать сильнее — достаточно сильным, чтобы никогда больше не испытывать того бессилия, как в день, когда погибла мать. Он чувствовал на себе взгляды одноклассников — любопытные, оценивающие, некоторые насмешливые. Эти взгляды были похожи на мелких насекомых, ползающих по коже. Неприятно, но можно вытерпеть. Его сила не в их одобрении, а в том, что он знал о себе. В том, кем был его отец. В демонической крови, которая бежала по его венам. — Я Тереза! Очень люблю бегать, боевые искусства, клубничное санди и моего братика! — весело улыбнулась Данте, шутовски щелкая каблуками, сделала перед доской сальто и рванула следом за братом, повергнув всех в шок второй раз за день. Вообще, все было неплохо, пока Данте не взяла в кольцо группа девочек. Они затолкали ее в туалет, громко фыркая на ее брата и пытались дергать за волосы. Даже в приюте до такого в первый же день никто не опускался. Ее же попытались затолкать в кабинку и макнуть головой в унитаз. Когда Данте пропала во время перемены, Верджил почувствовал, как внутри всё сжалось от ледяного предчувствия. Что-то было не так. Их связь, невидимая нить, соединяющая близнецов, натянулась до боли. Он не бежал — он летел по коридорам, ведомый шестым чувством, зная, что сестра в опасности. Он подоспел к женскому туалету в тот момент, когда раздался грохот ломающейся стены. Ужас, ярость и ещё какое-то тёмное чувство смешались в груди Верджила. Если бы ему не нужно было сохранять их тайну, если бы не нужно было защищать их обоих от внимания демонов и людей, он бы преподал этим маленьким человеческим самкам урок, который они не забыли бы до конца своих дней. Он почти физически ощущал, как демоническая энергия пульсирует в кончиках пальцев, требуя выхода, требуя крови. — Ты нам не нравишься! — Вы мне тоже! Не бойтесь, все честно! — проговорила Данте и, прежде чем к ней полезли, шепотом сказала: — Знаете, никто не должен знать, но мой папа супергерой! — честно сказала она и демонстративно стукнула кулаком в стену. Девочка надеялась, что получится сделать трещину или вмятину. Но либо строители школы халявили, сделав плохой раствор, либо за последнее время полукровка стала намного сильнее. Ибо хоть кулак хрустнул, а в стене образовалась дыра в туалет мальчиков с видом на ряд писсуаров. Раздались крики младших и громкая ругань старших. И затем он увидел её — прыгающую из окна со смехом, словно всё это было игрой. Верджил бросился вперёд, зная, что должен поймать её, должен смягчить её падение, хотя в глубине души понимал, что и с высоты третьего этажа Данте, скорее всего, приземлилась бы на ноги. Но не мог сдержаться — вечный порыв защищать, оберегать, держать рядом. Он поймал её у самой земли, и они вместе покатились по клумбе, уничтожая гортензии. Ощущая тёплое тело сестры в своих руках, слыша её смех, чувствуя себя единым целым — вот она, настоящая жизнь. Вот в чём смысл. Верджил позволил себе мимолётную улыбку, прежде чем подняться и отряхнуть форму. За клумбу им попадёт. Ничего, они и не такое переживали. На математике Данте уснула, а на физкультуре с огромным трудом пробежала стометровку за двенадцать секунд, искренне завидуя брату, который смог прибежать вторым, делая вид, что выкладывается на полную. Сдерживаться было тяжело. Верджил чувствовал, как мышцы звенят от напряжения, когда он намеренно замедлялся на беговой дорожке. Быть человеком, притворяться обычным — изнурительный труд. Иногда он ловил себя на мысли, что хочет просто перестать притворяться. Показать всем, кто они есть на самом деле. Почувствовать полную свободу. Но потом вспоминал глаза матери, полные страха и боли, в тот последний день, и решимость укреплялась. Он будет играть эту роль столько, сколько потребуется. Ради Данте. Ради памяти матери. Ради силы, которую он должен обрести. Хотя уже к концу занятий по классу бродит слушок о том, что настоящие родители этих вот странных близнецов — супергерои... Верджил едва держался от смеха. Сия версия, кстати, рассмешила и преподавателей, и Маркстонов. Если бы эти люди только знали, как близко к истине они были. Отец, тёмный рыцарь, восставший против своего народа ради людей. Против Мундуса, повелителя демонов. Спарда был не супергероем — он был чем-то большим, существом из иного мира, с силой, превосходящей понимание людей. И часть этой силы текла в их с Данте венах. Верджил коснулся амулета матери, скрытого под рубашкой. Холодный металл напоминал о долге, о наследии, о том, что он не просто ребёнок, а часть чего-то гораздо большего. Иногда эта мысль согревала его в долгие ночи, когда просыпался от кошмаров о крови и огне. И сейчас дети сидели дома, делали уроки и ждали день рождения. Верджил морщился от плохого предчувствия, но Маркстоны его не оправдывали. Наоборот, узнав утром от детей о том, что они хотят заняться тренировкой «фамильного боевого искусства», им спокойно отдали под эти нужды задний дворик. И разрешили тренироваться рукопашной без присмотра. Даже пообещали купить для Терезы бокен, если она свой меч потеряла. Но сейчас нужно было понять, как они объяснят родителям Мятежник, если он внезапно появится у маленькой девочки, которая еле достает ему макушкой до гарды в виде черепа. Странное беспокойство не отпускало Верджила. Он не доверял этой прозрачной размеренной жизни, этим людям с их улыбками и подарками. Даже день рождения казался ему ловушкой, способом усыпить бдительность. Мир уже однажды показал свою истинную сущность, когда кровь матери окрасила стены их дома. С тех пор он не верил в безопасность, не верил в доброту без причины. Все чего-то хотели, у всех были мотивы. И он был уверен, что рано или поздно настоящие лица этих стариков покажутся из-под масок добросердечия. Однако глубоко в душе, в той части, которую он тщательно прятал даже от самого себя, жила надежда. Надежда на то, что, может быть, в этот раз все будет иначе. Что они с Данте смогут наконец остановиться, передохнуть, просто быть детьми хотя бы немного. Эта надежда пугала его сильнее всего. Завтра же в первый выходной день должен был нагрянуть день рождения. И приемные родители отнеслись к этому почти так же, как настоящие. Дяденька Оливер добродушно мастерил на заднем дворике качели в стороне от круга, который решили отвести на тренировки, а его жена пекла торт и по дому гулял дивный аромат, судя по которому должно было получиться нечто невообразимое. Запах выпечки пробудил воспоминания, которые Верджил гнал от себя. Мама на кухне, в фартуке, с мукой на щеке. Её нежные руки, месящие тесто. Её улыбка, когда Данте пыталась украсть тесто, а он, серьёзный не по годам, объяснял сестре, что сырое тесто есть нельзя. Горло сжалось от невыплаканных слёз. Почему им не дали просто быть детьми? Почему забрали мать так рано? Почему не дали отцу найти их, защитить? Вопросы без ответов терзали его душу. Он избегал смотреть на готовящий подарок, но всё равно ощущал каждый удар молотка, каждый взмах пилы. Мистер Маркстон строил качели — такие обычные, такие человеческие. Очередное напоминание о том, кем они должны притворяться здесь. О том, что они не могут позволить себе ни секунды раскрытия, ни момента истинной свободы. Почему-то после того, как Миссис Маркстон ласково потрепала Данте по волосам, обещая на день рождения самый вкусный в мире торт, Данте разревелась. Женщина ласково обняла ее за плечи, позволив уткнуться лицом в грудь, заглушая рыдание. — Ну же, маленькая, не переживай, поплачь. Я слышала, что с вами было... хорошо, что ты еще можешь плакать, — у этой женщины оказались очень теплые и мягкие пухлые руки. Верджил наблюдал эту сцену из угла, чувствуя странное онемение. Ревность, гнев, боль и чувство потери смешались внутри него. То, как легко Данте принимала ласку от этой женщины, как быстро доверилась, вызывало в нём тёмную волну эмоций. Неужели она так легко может заменить маму? Неужели для неё так просто принять новую жизнь, новую семью, когда он всё ещё носит в себе зияющую рану потери? Он отвернулся, не в силах смотреть. Чужие руки утешают его сестру, когда это должны быть его руки. Чужие слова успокаивают её, когда он должен быть единственным её утешением. Данте была единственным, что у него осталось, единственным, кто связывал его с нормальным миром. И теперь она ускользала, принимая этих людей, принимая их доброту. «Смотри, Данте, ты девочка, а значит должна быть легкой и воздушной, — Ева мягко переступает с ноги на ногу, перебрасывая себе из правой руки в левую свою серебристую рапиру. Ее золотые волосы, заплетенные в косу, колыхнулись в такт ее почти танцевальному движению. — Знай, даже если ты так и не получишь всю силу, ты сможешь себя защитить. — Ева вручила шестилетней дочери легкую тренировочную рапиру и довольно хмыкнула, глядя на то, как легкое детское тельце в точности повторяет ее пируэт. — Помни, малышка, каждое движение должно идти от сердца. Каждый удар. Потому что многие демоны этого не могут, — мягко ворковала мама». После пробуждения силы она больше никогда не тренировала Данте. Ведь зачем учить танцам с рапирой ту, которая получила от отца клеймор. И все же, главным в тех тренировках были слова. И Данте очень сильно не хотела их забывать. В тот вечер она вернулась в комнату подозрительно тихой и очень сильно удивилась, найдя рядом со своей тетрадью на письменно столе тетрадь брата. — Списывай. Ты просила. — пробурчал Верджил, пряча взгляд. Ему очень не хотелось так подставлять себя перед сестрой. Но все же... Верджил не знал, почему сделал это. Почему сдался после стольких нотаций о том, что Данте должна думать собственной головой. Возможно, он чувствовал, что теряет её. Что нужно делать что-то, чтобы удержать эту связь, даже если это означало уступки в мелочах. — Я вспомнила маму, — тихий шепот девочки заставил его вздрогнуть и едва не подпрыгнуть на месте. — Она учила меня танцевать с рапирой, и я почти забыла как это делается... — в голосе наследницы Темного Рыцаря опять зазвенели слезы. Почему-то ко дню рождения она стала подозрительно часто плакать. Упоминание матери пронзило Верджила, словно раскалённое лезвие. Он ощутил, как дыхание перехватило, как сердце болезненно сжалось. Мама. Её улыбка. Её руки. Её уроки. Её кровь на его руках в тот последний день. Он не плакал — не позволял себе этой слабости. Но боль была такой острой, что на мгновение мир перед глазами поплыл. — Мы не можем забывать, отец говорил, каждое искусство, — тихо возразил он, глядя на то, как сестра, сделав на месте пируэт, переступает с ноги на ногу, затем описывает круговое движение и все так, чтоб не задеть предметы в маленькой комнатке. — Это в нашей крови. Мы не забываем, сестра. Их отец, великий Спарда. Где он сейчас? Почему не ищет их? Почему не защитил маму? Почему оставил их одних в мире, полном демонов и безразличных людей? Верджил отгонял эти мысли, но они всё равно возвращались, как голодные псы к пустой миске. — Сразимся, братец? — тихо шепнула она, кусая губы и вскидывая взгляд. Это предложение было как глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате. Единственное, что связывало их с прежней жизнью, единственное, что никто не мог отнять — их боевые навыки, наследие отца, сила, которая текла в их венах. Такому предложению нельзя было отказать. И Верджил никогда не отказал бы, первым выпрыгивая в окно на задний дворик. Столкнулись в воздухе кулаки, свистнул в ушах обманчиво тихий ветер. Сейчас это было совсем нечто иное. Верджил двигался легко, стремительно, экономно. А Данте... странно. Так, словно в танце с рапирами. Она экспериментировала с каждым движением и попасть... оказалось сложно. В эти моменты Верджил чувствовал себя по-настоящему живым. Каждый удар, каждый блок, каждое уклонение — всё это пульсировало естественным ритмом в его крови. Здесь, в поединке, не было притворства, не было масок, не было необходимости скрывать, кто они есть. Только чистая сила, только скорость и точность, только чувство потоков энергии, которые они оба учились контролировать. Краем глаза он заметил, как из окна кухни за ними наблюдал мистер Маркстон. Старик не выглядел испуганным или шокированным — скорее, задумчивым. Верджилу стало интересно, что он видел. Двух детей, играющих в боевые искусства? Или что-то большее? Смутная тревога снова заворочалась в груди. Люди редко бывают настолько понимающими без причины. — Мама говорила, что маленьким и слабым нужно просто драться иначе, — тихо хмыкнула Данте, покачиваясь на ногах легко, словно они резиновые, а затем отбивая несущийся в грудь кулак. И каждое упоминание матери режет старшего брата без ножа. Кажется, словно… она делает это специально, ведь не может же не знать, как ему больно, как горько и мерзко на душе после того злосчастного дня! Что он до сих пор чувствует вес окровавленного и израненного тела, обнимает маму за плечи чувствуя, как жизнь покидает такое хрупкое человеческое тело с каждой секундой. Данте имеет великий талант. В жизни Верджила не было и не будет человека, способного его выбешивать каждый раз так легко и непринужденно. Ему с трудом удается не превратить тренировку в драку опять, и к ужину они приходят хоть и усталые, но с целой одеждой и без синяков. А видя торт и то, как Данте смеется, улыбается и обнимает этих чужих им по сути людей, Верджил понимает, что она становится дальше от него, ему кажется, что теперь не только он может видеть ее улыбку, слышать смех и быть жилеткой для слез. Ему это кажется таким неправильным, жутким и почти тоскливым. Они приготовили для близнецов два торта: шоколадный с орехами и сливочный с карамельной клубникой. И это просто вышибает пол из-под ног. Потому что он действительно ненавидит этих людей, которые будучи чужаками, так добры. В этот вечер после празднования в детской вдруг становится очень холодно и Данте просто не может себе даже представить, что делать, кроме как подсесть ближе и протянуть руку. Но в ответ на это брат от нее лишь шарахается, а в воздухе повисает снежная взвесь. — Братик. — Скажи, ты так просто променяешь меня на всех, кто тебе улыбается? — Нет, ты что! Ты же сам мне обещал! Мы никогда друг друга не бросим! — почти выкрикивает Данте, бросаясь вперед и валит брата на кровать, упираясь ему в плечи ладонями и глядя в глаза. — Мы должны держаться вместе, верно?! — А… Ну да… — почему-то такой простой ответ дается ему с трудом, и то только тогда, когда теплые ладони касаются его лица и превращают волосы на голове в шухер. Ледяной воздух исчезает. Но теперь Верджил уверен, что ему достаточно лишь силы мысли, чтобы призвать град ледяных осколков или прозрачные мечи.