Его проблемы

В первый раз в этом году родителей вызывают в школу, потому что Тереза нарочно опрокинула на девочку остывшую манную кашу. К этому времени тетя Лотта и дядя Оливер, уже прекрасно изучив своих приемышей за год совместной жизни, откровенно потешаются над директором. Потому что мисс Полина Колинз, которая допекала их девочку уже не первый месяц, должна сказать спасибо. — Да вы издеваетесь?! За что? Ваша приютская бестолочь напала на нашу кроху! — возмущается дородная дама, прижимая к себе якобы ревущую крошку, которая не просто выше Терезы на полголовы, но и намного плотнее. Верджил молча наблюдает за этой картиной, стоя чуть поодаль. Внутри него клубится холодная ярость. Слово "приютская" отзывается тупой болью где-то под рёбрами. Он помнит каждый день, проведённый в том месте. Помнит шёпот за спиной, косые взгляды воспитателей, помнит руки сестры, сжимающие его ладонь под столом во время обеда. Холод растекается по венам, и Верджил сжимает кулаки в карманах брюк, чтобы никто не заметил, как побелели костяшки. — После того, что мы узнали о вашей крохе, ей стоит сказать нашей девочке спасибо за доброту! — подымает палец вверх госпожа Маркстон, ласково обнимая за плечи насупленных близнецов, глядя на которых не сразу ясно, кто из них мальчик, а кто девочка. Прикосновение тёти Лотты к плечу не вызывает у Верджила ничего, кроме раздражения. Он еле сдерживается, чтобы не дёрнуть плечом, стряхивая чужую руку. _Не твоя. Не мама. Чужая._ Голос внутри него шепчет эти слова, как мантру. Год в доме этих пожилых людей не изменил ничего. Он всё так же чувствует себя гостем, временным постояльцем, который в любой момент может собрать вещи и уйти. Вот только Данте... Данте словно расцвела здесь. Стала громче смеяться, начала рисовать, слушать музыку. Как будто действительно может забыть всё, что было. Словно может делать вид, что у них нормальная жизнь, что они — обычные дети. Иногда Верджил ненавидит её за это почти так же сильно, как любит. — Верно, наши дети очень спортивные, а Тереза, еще и чемпионка школы по бегу среди начальных классов! — восклицает отец странного семейства. _Не наши. Никогда не наши_. Верджил поднимает глаза и встречается взглядом с директрисой. Он видит там плохо скрываемую неприязнь. Что-то среднее между жалостью и страхом. Для таких, как она, они всегда будут "теми несчастными детьми из приюта, которых взяли из милосердия". Верджил знает, что думают люди. Слышит их разговоры, когда они думают, что дети не могут их услышать. "Бедные сироты, никому не нужны... Говорят, на них дом сгорел, мать погибла..." "А отец? Сбежал небось, как узнал..." "Говорят, девчонка — сущий бес, а мальчишка странный какой-то, всё молчит да по сторонам смотрит..." "Вот Маркстоны — настоящие святые, что решились таких взять, уже в возрасте-то..." Каждый такой разговор — как нож в спину. И он бы ничего не сказал, не показал виду. Но когда люди так говорят о Данте... В такие моменты ему хочется почувствовать рукоять меча в своей руке. Показать им, кто они на самом деле. Показать силу, текущую в их венах. Второй раз в школу опять вызывают из-за Данте. На этот раз причина куда серьезнее — на днях в школу попал эксгибиционист и ему очень не повезло подойти к группе старшеклассниц, рядом с которыми стояла с мольбертом и карандашами Тереза. Нет, она вовсе не стукнула маньяка мольбертом. И даже кисть в глаз не воткнула. Просто от неожиданности ударила ногой так, что тот попал в больницу со сломанным тазом, а потом еще и подал на ее родителей в суд. Правда, в оном суде над женой сего типа все только посмеялись, ибо он по дурости разменял пару лет за решеткой на остаток жизни в коляске. Верджил узнал об этом не от сестры. Данте промолчала, вернувшись домой в тот день, только руки дрожали, когда она брала чашку с горячим шоколадом из рук тёти Лотты. Верджил услышал разговор приёмных родителей на кухне поздно вечером. — Господи, Оливер, это ведь мог быть кто угодно! А если бы он был с ножом? С пистолетом? — Лотта, милая, всё обошлось. Наша девочка сумела за себя постоять. — Но как? Откуда в ней столько силы? Ты видел этого типа в больнице? Как девятилетний ребёнок мог... Верджил беззвучно скользнул обратно по коридору к комнате, где спала Данте. Он долго стоял у её кровати, глядя на сестру. Спящая, она казалась такой хрупкой, такой... человеческой. Пряди белых волос разметались по подушке, похожие на лунные лучи. Верджил протянул руку, но остановился в миллиметре от её щеки. В такие моменты он ненавидел себя за то, что не был рядом. Что не успел защитить. Что она вообще оказалась в ситуации, когда ей пришлось защищать себя. Ведь это его долг — быть рядом, быть щитом, быть мечом. Впрочем, вплоть до пятого раза в школу вызвали именно из-за Данте. Причиной все это время неизменно была она. Но несмотря ни на что в результате все сводилось к тому, что Маркстоны, ласково ероша ей волосы, ставили обвинителей на место. Даже тогда, когда она случайно оказалась замешана в вечеринке старшеклассников, на которую попала по ошибке! Верджил наблюдал за этим с растущим беспокойством. Каждый раз Данте выходила из воды сухой, каждый раз эти... люди... защищали её, оправдывали. И каждый раз она всё больше привязывалась к ним, к этой жизни, к этому дому. Словно тот мир, который был у них раньше, никогда не существовал. Словно они могли забыть, кто они на самом деле. А мир за пределами этого города продолжал существовать. И в нём всё ещё были демоны, которые не забыли о детях Спарды. Верджил чувствовал их присутствие иногда — тень, мелькнувшая за углом, странный запах серы в воздухе, едва уловимый шёпот на грани слышимости. Он никогда не говорил об этом Данте, но держал меч, спрятанный под половицей в их комнате, всегда готовым. Ночами, когда все спали, он тренировался — в лесу за городом, в заброшенных зданиях. Оттачивал движения, шлифовал удары, пока руки не начинали кровоточить. Он должен быть сильнее. Должен быть готов. Потому что когда придёт время — а оно придёт — он должен быть способен защитить то единственное, что у него осталось. — Не смейте подходить к моей сестре, — это было последним, что запомнили ребята из старшего на два года класса, вознамерившиеся на спор пригласить школьную звезду по бегу на свидание. Ну, собственно, это затевалось шутки ради. Но Верджил, который последний год и без того был словно на иголках, не выдержал. И переломал всем троим руки. Он не помнил, как это случилось. Просто в один момент он стоял у школьных ворот, ожидая Данте, как всегда. А в следующий — услышал смех этих троих, увидел, как один из них протягивает руку к плечу его сестры, и мир окрасился красным. Демоническая кровь вскипела в его венах, заглушая все звуки вокруг. Верджил даже не почувствовал, как его руки двигались, как пальцы сжимались на запястьях, выкручивая их с нечеловеческой силой. Он не слышал криков, не видел ужаса в глазах мальчишек. Он вообще ничего не видел и не слышал, кроме одной мысли: "Моя. Не трогать." Когда туман перед глазами рассеялся, он увидел Данте. Она стояла, прижав руки ко рту, глаза широко распахнуты. В них плескался страх — не за себя, за него. И это отрезвило сильнее холодной воды. После того, как родителей вызвали в школу, они долго не могли понять, что говорить, а Тереза была единственной, кто в кабинете директора ласково обнимала его за плечи, шепча о том, что он вовсе не должен был вмешиваться. Что он не обязан был так рисковать. Данте изо всех сил утешает и успокаивает брата тем, что все было у нее под контролем, делая только хуже. "Ты не должен был вмешиваться," — слова сестры жгли его изнутри. Не должен был? Не нужен был? Не нужен ей? Демоны давно не попадались в их жизни, но теперь ему кажется, что с ними было лучше. Было намного легче доказать, кто на самом деле сильнее. Легче показать, что он ей нужен. — Мальчик явно неадекватен, — услышал Верджил разговор школьного психолога с директрисой, когда их вызвали в кабинет. — Такая агрессия в столь юном возрасте... Я изучила их дело. Травма потери обоих родителей, месяцы в системе опеки, переходы из приюта в приют... Но девочка хотя бы социализируется, а этот... я бы рекомендовала специальное учреждение. Специальное учреждение. Верджил знал, что это значит. Больница. Лекарства. Психиатры. Люди, которые будут смотреть на него как на сломанную вещь, которую нужно починить. Которые будут пытаться залезть ему в голову. Которые разлучат его с Данте. Никогда. Скорее весь мир сгорит в пламени ада. Грядет девятый день рождения, и Верджил уже чувствует вкус дыма от сгоревшего дома. А еще руки покалывает холод при мысли о том, что сестра, кажется, совершенно в нем не нуждается. Это больнее всего, и он в ужасе от самого себя понимает, что ему нужна не просто сила, нужна власть. Все возможное. Нужна библиотека отца. Книги о демонах. Нужна возможность. А еще нужно вытряхнуть сестру из этой пасторали. Девятый день рождения. Цифра кажется зловещей. Девять лет назад они пришли в этот мир, и их появление нарушило равновесие между мирами. Верджил знает — чувствует — что это не конец, а только начало. Отец говорил, что их рождение было как маяк для демонов. Сигнал. "Здесь кровь Спарды. Здесь наследие предателя." По ночам ему снится огонь. Снится их дом, объятый пламенем. Снится мама, её глаза, полные ужаса, её руки, толкающие их с Данте прочь от опасности. "Бегите! Прячьтесь! Не оглядывайтесь!" И каждый раз он просыпается с одной мыслью: "Я должен быть сильнее". Кажется, словно чем лучше их жизнь после того памятного нападения, тем дальше они друг от друга. Тем меньше он нужен сестре. Верджил готов носить сестренку на руках и уничтожать все, что ее расстраивает. Вот только… он тут лишний, во всяком случае, чувствует себя абсолютно не к месту. — Я слышала крики из их комнаты, — шепчет соседка Маркстонов после воскресной службы в церкви. — Мальчишка, говорят, совсем дикий. Просыпается по ночам с криками, весь в холодном поту. А девчонка... она странная. Слишком тихая иногда, будто не здесь. А потом вдруг — как взорвётся! Знаете, мой Тимми с ней в одном классе, так она ему однажды сказала, что может видеть монстров. Монстров! В девять лет! — Бедные Маркстоны, — вздыхает другая соседка. — Такие милые люди. Думали скрасить старость, взяв детишек из приюта, а получили... это. Эти разговоры Верджил слышит постоянно. Он научился быть незаметным, сливаться с тенями, становиться почти невидимым для человеческого глаза. Данте шутит, что это его суперспособность — быть настолько тихим, что люди забывают о его существовании. Она не понимает, что это не дар, а необходимость. Нельзя сражаться с врагом, которого не видишь. Нельзя защищаться от удара, которого не ожидаешь. — Боже, Вергилий, чем ты только думал? — всплескивают руками Маркстоны на домашнем совете, а Данте тихонько вздыхает, приобнимая его за плечи. В этот раз он молчит, не говорит ничего. Может, сестра их и приняла, а он ни за что не примет этих чужих, глупых и слабых созданий. — Мы понимаем, что тебе было тяжело, — голос дяди Оливера звучит мягко, успокаивающе. Словно он говорит с испуганным животным. — Но насилие — это никогда не выход, понимаешь? Есть другие способы решать конфликты. Верджил хочет рассмеяться им в лицо. Насилие — это всегда выход. Единственный выход в мире, где сильный пожирает слабого. Отец знал это. Потому и стал тем, кем стал — могущественным демоном, имя которого вселяло ужас в сердца других демонов. Потому что сила — это всё. Но вместо этого он просто кивает. Пусть думают, что он согласен, что раскаивается. Пусть верят в свою иллюзию нормальности. Верджил давно понял: легче притвориться, чем объяснять. Люди всё равно никогда не поймут. — Я не хочу, чтобы вы ругали Верджила, — голос Данте звучит твёрдо, совсем не по-детски. — Это не его вина. Это я должна была быть осторожнее. — Милая, ты ни в чём не виновата, — тётя Лотта гладит её по голове. — Эти мальчишки... они пытались обидеть тебя. Но твой брат должен понимать, что есть границы. Он мог серьёзно навредить им. _Я и хотел навредить им_, думает Верджил. _Хотел, чтобы они никогда больше не смогли приблизиться к ней_. Да, эти люди заботились о близнецах целый год. Защищали и выгораживали Данте в школе. А госпожа Маркстон готовила им всевозможные вкусняшки. Вот только этим Верджила не пронять. Он до последнего уверял себя в том, что ему плевать, что здесь, что в приюте! Ведь он не такой ребенок, как его сестра. Он до последнего будет верить в то, что легко протянул бы где угодно. Пока Данте пытается наслаждаться этой игрой в "нормальную семью", Верджил помнит. Помнит каждую деталь того дня, когда их мир рухнул. Помнит запах крови и гари. Помнит крики матери. Помнит, как они бежали сквозь горящий дом, как потолочная балка рухнула перед ними, как Данте кричала, когда огонь лизал её ноги. И в отличие от сестры, которая, кажется, может притвориться, что всё это был просто кошмар, он помнит лица демонов, пришедших за ними. Помнит их шёпот: "Дети Спарды... наконец-то..." Нет, он никогда не примет эту жизнь как настоящую. Потому что знает — однажды они придут снова. И тогда... тогда он должен быть готов. Должен быть сильнее, чем когда-либо. Ради Данте. Всё, что пугает или раздражает Данте — для него лишь нестоящие внимания пустяки. Может, потому что… он сам прекрасно понимает: сейчас его демоническая часть сильнее. И будет лучше, если так будет и дальше. Ведь он должен показать, что именно он ей нужен, а не какие-то там чужие совершенно люди. За последнее время Данте оклемалась после произошедшего. Она начала коллекционировать кассеты с музыкой и рисовать. На взгляд Верджила, музыка эта не имела смысла, а рисовала она… неплохо. Лениво, зигзагами, ломаными линиями. Но почему-то до дрожи узнаваемо. Он часто наблюдает за ней, когда она не замечает. Как она сидит на подоконнике, подтянув колени к груди, и смотрит в окно с таким выражением лица, словно видит что-то далеко за горизонтом. Как она закрывает глаза, слушая музыку в наушниках, и её пальцы отстукивают ритм по колену. Как она склоняется над альбомом, и белые пряди падают на лицо, скрывая глаза. В такие моменты она кажется ему такой... человеческой. Такой хрупкой. И каждый раз внутри него что-то сжимается от осознания того, насколько он боится её потерять. Насколько она — всё, что у него есть. По сути, он понимал, что стоит попробовать и ему — тоже получится, если не лучше. Ведь… остро заточенный карандаш — это тоже оружие, а лист бумаги — поле боя. Вот только в этом нет ни малейшего смысла. Рисование всяких бесполезных человечков его сильнее не сделает. Вообще в увлечениях сестры нет смысла. Но… почему-то они, на его взгляд, попросту дополняют ее, без этого она — будто и не она. А еще она за весь год так и не надела юбку, и это тоже она — и эти глупые выбрыки и есть она. Учителя и другие родители шепчутся за их спинами. "Почему она всегда в мальчишеской одежде?" "Почему у неё такие короткие волосы?" "Почему она не играет с другими девочками?" Но что они знают о том, через что прошла Данте? О том, как она плакала, когда в первом приюте воспитательница насильно заставила её надеть платье и заколоть волосы. Как потом, в их комнате, она яростно срывала с себя эти тряпки, разрывая ткань, и металась по комнате, словно раненый зверь. "Ненавижу! Ненавижу их всех! Верджил помнит, как она схватила ножницы и начала остервенело резать свои отросшие волосы, а он стоял рядом, не смея остановить её, понимая, что это — её способ справиться с болью, её форма контроля над миром, который внезапно рвался в руках словно гнилая тряпка. С тех пор она всегда выбирала одежду, похожую на его. Всегда держала волосы короткими. И если кто-то имел глупость подшутить над этим... что ж, Верджил знал много способов заставить людей пожалеть о сказанном, не прибегая к физическому насилию. Сестра могла быть похожа на него внешне, но внутри они были так различны. Там, где он был холоден и расчётлив, она была пламенем и хаосом. Где он искал силу в одиночестве, она находила её в связях с другими. И всё же... всё же иногда ему казалось, что под её улыбками и смехом скрывается такая же боль, как и его собственная. Просто она научилась прятать её лучше. — Прости, если чем-то тебя расстроила, — тихо проговорила Данте, плюхаясь рядом с братом на кровать, и замерла, уперев взгляд в собственные острые коленки, выглядывающие из-под широких шорт. Вечно сбитые колени и локти — это тоже Данте. После тех разборок у директора был еще скандал — угрожали судом, но дело замяли тем, что девятилетний мальчик никому не мог сломать руку. Особенно старшим ребятам, да еще и так много. Сейчас только сестра была твердо уверена в том, что это он. Не могла не быть уверена. Но вместо обвинений… она подоткнулась к его боку, обнимая за плечи и заглядывая в лицо с кротким и виноватым видом… и это выбивает из равновесия почище прямого апперкота. Верджил чувствует, как от её близости что-то внутри него оттаивает. Как лёд, который слишком долго сковывал его сердце, начинает трескаться. И это пугает его больше, чем любой демон. Потому что лёд — это защита. Лёд — это контроль. А без него... без него он боится того, что может вырваться наружу. — Ты о чем? — его голос звучит резче, чем он намеревался, но Данте, кажется, не замечает. Или привыкла. — Я заметила, что когда тебе плохо, твои руки становятся холодными, — и этот бесхитростный ответ внезапно дико рассмешил. Настолько, что Верджил не сдержал кривой улыбки. Она замечает. Всё это время, пока он думал, что она слишком занята своей новой жизнью, своими новыми "родителями", своими увлечениями... она замечала. Замечала, когда ему было плохо. Замечала его холодные руки, его отстранённость, его молчание. И от этого осознания внутри что-то ломается окончательно. Потому что, может быть, он не так одинок, как думал. Может быть, она не так далеко ушла. — Да с чего ты взяла, что мне плохо? — Потому что тебе плохо, братик, — просто сказала она с тупой и непонятно откуда берущейся уверенностью. И… она права. Опять настолько глупо права, что наследник Спарды, судорожно выдохнув, утыкается ей лицом в плечо, и ему кажется, что он готов разреветься впервые после смерти мамы, но может лишь до хруста стискивать объятия и утыкаться в плечо. Потому что слез нет. Просто нет и все. В горле стоит ком, такой огромный, что кажется, он задохнётся. Руки, обнимающие сестру, дрожат, и Верджил ненавидит себя за эту слабость. Но не может заставить себя отпустить её. Он не хочет отпускать её.