to the bone

      Он жил один в этой потрепанной, пыльной двухкомнатной квартире. Редко выходил на улицу, потому, когда друзья принялись активно навещать, Хёнвону становилось крайне не по себе. Почему-то проведенные несколько месяцев в одиночестве очень сильно прижились. Тишина въелась в стены, пыль на верхних полках приклеилась будто намертво, слышать чужой смех, что плавно перемещался из комнаты в комнату, было чем-то нереальным и неестественным.       Ни раз он думал о своей смерти, думал какой она будет, вычеркивал самые проблематичные, драматичные, нелепые, ему бы хотелось оставлять тело нетронутым, или хотя бы оставить последствия скрытыми. Повеситься? Ну… нет столь прочной веревки, да и цеплять её тоже особо некуда, а еще этот кровоподтек на шее, что одеждой не прикроешь. Шрамы на венах хотя бы не будут видны под рубашкой с пиджаком… ведь в этом будут хоронить? Уж что, но офисную рубашку он точно не хотел бы видеть на себе. Наверное, много людей соберется, учитывая всех родственников, друзей, может даже какие-то коллеги, да, и они тоже. Кто-то будет горевать, а кто-то будет умело делать вид, и смотреть на самую убогую его фотографию в рамке, какую-нибудь пятилетней давности, иначе никак. Хёнвону хотелось бы всё подготовить и расписать в своем последнем письме. Всё должно быть особенным и идеальным, хотя бы в последний раз. — Я смогу. Я освобожусь, — произнёс он, однажды лёжа в ванной, в новой шёлковой белой рубашке. Лезвие скользнуло, как по маслу, но недостаточно глубоко, рука почему-то дрогнула. Откинув голову назад, он расслабился и приготовился к неизбежной смерти, кажется, даже комната начала танцевать какой-то безумный вальс, веки закрылись, но ненадолго. В голове зародилась назойливая мысль о том, что к нему домой никто не придёт длительное время и оставленное тело в ванной разбухнет до отвратительных размеров, приобретет какой-нибудь синий или фиолетовый оттенок, нет, такого допустить нельзя. Он быстро выскочил из воды, придерживая рану на руке, помчался к ящику за медикаментами, чтобы забинтовать руку, благо порез был не глубоким. А ведь рубашку уже испачкал, и не особо она отстиралась, пришлось выкинуть, а вариант с ванной вычеркнуть. Хотя, возможно, умирать он вовсе и не хотел.

***

— Все вещи перетащил ко мне? — вопросительно смотрит на спортивную сумку, с которой зашёл в квартиру Джухон. — А? Нет, я только начал своё великое переселение, — усмехается и скидывает её на пол, что она приземляется с грохотом. — У тебя там что, гантели? — не решается проверять, поэтому направляется на кухню, к своему недоеденному кусочку курицы. Это его первый ужин за столь долгое время в мире анорексии. Вкус кажется слишком насыщенным, запах раздражающий, а еда тяжелая, будто желудок заполняется камнями. Хёнвон еще сам не до конца понял зачем решился на ужин, не понимает, что именно стало переломным моментом. Может, это слова Чангюна так повлияли, но если так подумать, то они были чертовски очевидными, но когда тебе говорят подобное в лицо, то что-то переключается. — Решил поужинать? Отлично. Я рад, что ты смог всё осознать, — Ли проходит на кухню и присаживается напротив. Становится крайне неловко, возможно, из-за того, что их чувства никак не обговорены, — так что ты думаешь? — он накрывает своей теплой ладонью худую руку, — как нам быть? — в голосе слышатся нотки сожаления и тревоги, скорее из-за того, что он боится услышать ответ. Боится находится с этой неизведанной эмоциональной бурей, что сидит сейчас рядом. — Я должен это решить? — отвечает холодно, откидываясь на спинку стула, отодвигает практически пустую тарелку. Не одёргивает руку от теплой ладони — не может пошевелиться. — Мне нужно всё обдумать. Я не понимаю, чего хочу, и не знаю, что тебе сказать. Я даже не могу понять, что чувствую к тебе, как отношусь к тебе, — несмотря на то, что смотрит он уверенно, говорит смело, но голос дрожит — он переживает, равно так же, как и переживает Джухон. — Ты простил меня? — спрашивает тихо, опуская голову, он будто ожидает очередной удар. — Нет, — Хёнвон отвечает не задумываясь, моментально, — Но я и себя не могу простить. — Ты всё еще любишь меня? — ожидает следующий удар. Хёна передергивает, скорее от того, что ему не хочется поднимать этот разговор, нежели неприятно об этом говорить. Он не понимает, что чувствует и не знает, как показать эту бурю Хони. Хёнвон выдергивает руку и медленно приподнимается из-за стола. — Уже поздно. Мне нужно принять лекарство. Я принесу тебе постельное белье в гостиную, — Не в бровь, а в глаз, хотя, Джухон ожидал подобной реакции. Они будто потеряны в лабиринте, стоят по разные концы и не могут дойти до центра, не видят истину, не видят друг друга, не слышат друг друга. Очередная горьковатая таблетка на языке, дым дешёвых и резких сигарет, он уходит куда-то в пучину размышлений и воспоминаний. Стоя на берегу, моря он размышляет, нужен ли ему камень? Ответ: нет… Ему и так тяжело на сердце. Оно камнем потянет его вниз. Стоя на берегу моря, он улыбается. Будет ли ему не хватать этого места? — Нет. Будет рад оставить все позади. И больше никогда не возвращаться. Стоя на берегу моря, он закрывает глаза… Один прыжок — и все? Нет. Кто-то прыгнул за ним…       Джухон лежит на диване, укутанный в одеяло, но не спит. Он уже сто раз пожалел за своё предательство, но почему-то сейчас думает, что последствий всё равно было бы не избежать. Даже если бы в ту ночь их ссоры, он не пошёл бы в бар, а остался дома, то Хёнвон бы все равно довел себя до этого состояния. В голове его происходят какие-то жуткие и сложные процессы, которые Ли никогда не поймет. Джухон никогда не хотел причинять ему боль, хотя тот и вынуждал, провоцировал, обладатель стервозного характера, как выяснилось, потому что проявилось это далеко не сразу. Человека будто подменили всего за одну ночь. Если тогда было им сложно, то сейчас и подавно. Невозможно договориться или что-то обсудить, он закрыт для всех, но Джухон чувствует, что если уйдет сейчас, то Хёнвон потеряется окончательно. Он не может выкинуть прошлую ночь из головы, когда застал его с панической атакой. Те чувства и слова были искренними, эта мольба о помощи была настоящей. Видимо, только в таких ситуациях он готов скинуть с себя маску хладнокровия и опереться на плечо дорогого человека. Он лежит на диване и слышит, как в другой комнате открылось окно, как потянуло сквозняком из коридора. Слишком тихо. Лишь маленькие часы, что стоят на полке, навязчиво дают понять, что ты еще существуешь. В этой тишине они особенно громкие, раздражающие и вызывают панику у Джухона, давят ему на виски. А что если окно открылось не просто так? А что если в этой квартире он уже один? Ли сдёрнул с себя одеяло и тихо, на цыпочках, продвинулся к другой комнате. У двери обдает холодком неизвестности, потому, медленно приоткрывает дверь. Свет выключен, комнату освещают лишь уличные огни: раздражающие неоновые вывески, фары проезжающих машин и фонари. Джухон с трудом обнаружил силуэт на подоконнике, что сидит, укутанный в плед, прижав колени к груди. На секунду мелькнуло пламя зажигалки, а на фоне огней пролетел легкий дымок от затяжки. — Что-то хотел? — послышался низкий голос с другого конца комнаты. Ли медленно приблизился к подоконнику, осторожно присаживаясь рядом. Взгляд Джухона был напряжен, буквально уставился в лицо напротив, пытаясь удостовериться в том, что всё в порядке. — Мне стало беспокойно, и я решил проведать тебя, — ответил, как есть, скрывать-то нечего. — Проверяешь жив ли я еще? — усмехается и стряхивает пепел в пепельницу, что лежала чуть правее. — Да, — все так же честно отвечает Джухон, почему-то ему не до шуток. В комнате повисла удушающая тишина. Хёнвон хотел бы уже прогнать его из своей спальни, но почувствовал, будто заставляет себя сделать это. Конечно, где-то внутри он желает, чтобы тот не уходил, но так не хочется признавать этот факт. — Мир такой подлый, такой бесчувственный, такой эгоистичный… И почему я такой? — внезапно заговорил юноша, держа в пальцах сигарету, — понимаешь, о чем я? Это будто заложено у нас в генах, и мы должны уходить от этого, как от вредной привычки, но если это наша сущность, то не естественно ли это? — Это настолько естественно, что нет смысла обсуждать. Мы все такие, просто отбрось подобные мысли и не зацикливайся на них. Может мир станет менее бесчувственным и эгоистичным, если мы не будем об этом думать? Отбрось. Джухон говорил размеренно и тихо, что весьма непривычно для него, потому что всегда страдал от своей громкой говорливости. Видимо, нахождение в постоянной тишине меняет людей. — - Также отбросить, как и тот факт, что я хочу, чтобы и тебе из-за меня было плохо? — Мне кажется, ты уже приложил все усилия к тому, чтобы мне было плохо. А Ли и правда чувствует, что за эти несколько дней настрадался больше, чем за всю свою жизнь. Даже не может представить то, какого Минхёку и Чангюну. Какого тем людям, что наблюдали за всеми этими изменениями. — Ты так думаешь? Но я не чувствую наслаждения, вернее, мне кажется, что становится только хуже, но желание причинить тебе боль не исчезает. Я не сахар, но и ты не лучше. — Мне жаль, чертовски блять жаль, что я оставил тебя в этот сложный период, — Джухон выдергивает из губ напротив сигарету и сам затягивается, после вручая её снова в губы. — Знаешь, с одной стороны я понимаю, почему ты так поступил. С самого начала нашего с тобой пути я был каким-то другим. Не знаю, смотрел на мир через розовые очки, пытался быть тем, кем не являюсь. Пытался быть тем, кем быть невозможно — идеальным отражением своих родителей, наверное. Но когда пришло осознание того, что на самом деле всё не так, когда понял, что от меня требуется гораздо большее, и я никогда не дотянусь до этого… Это так ужасно, ты понимаешь, о чем я? Я был таким искусственным и фальшивым, а моё нутро, что было скрыто за пеленой, отвратительно. Последние слова давались тяжело, из-за чего затягивался усерднее, чтобы унять нервозность, пока сигарета не оказалась докурена до фильтра. — Я понимаю, о чем ты, но мне абсолютно всё равно на то, что ты не идеален. Мы все не идеальны, я лично к этому даже не стремился. — Да уж, оно и видно. — Зато, я настоящий, живой. Со всеми своими минусами и плюсами. Я принимаю их у себя, и окружающие меня люди принимают их, — не успевает договорить, как Хёнвон спрыгивает с подоконника, направляясь к постели. Джухон уже подумал, что сейчас будет согнан за дверь, но нет. — Иди сюда, ложись, диван в моей гостиной отвратительно неудобный, — укладывается на подушку, затаскивая к себе под плед Джухона, — давай, договаривай, я тебя слушаю. — Да на этом и всё. Даже всё твое окружение тебя принимает, осталось дело за тобой. — Я стараюсь быть как все, но не могу. Причиняя физическую боль, пытаюсь убить что-то в душе. Как я могу выздороветь, если даже не знаю, чем болен? — Ты знаешь, и ты довольно точно объяснил это минуту назад. Я думаю, тебе стоит выложить всё на бумаге, или выговорить. Выплеснуть всё то, что засело так глубоко. — Что если в итоге от меня ничего не останется? Или я потеряю себя еще сильнее? — Тогда я найду тебя. И они засыпают, держась друг за друга.