Secundus peccatum

      ㅡ Здравствуйте, Гэвин. С возвращением. Это место уже три года является вашим домом.       Гэвин – всклоченный, ободранный, обильно забрызганный экзотической материей и к груди прижимающий золоченый, горячий от недавней стрельбы ствол “Маркграфа”, – замер в проеме высокой, стеклом и деревом отделанной арки, поставив ногу на первую из двух ступеней, исподлобья и недоверчиво смотря на стоящего у края стола Сентября. Черный покров матового пластика, алые вставки вдоль плечей, под горлом, на боках и бедрах, золото геометрически правильных линий вдоль корпуса, чинно сложенные на уровне живота руки с суставчатыми пальцами, наклоненная к плечу голова с четкой границей, очертившей и отделившей черную челюсть от выбеленной верхней части лица и холодные, ртутные глаза-буравчики смотрящие без обидняков и смущения прямо.       Сентябрь оказался… не человеком.       У Гэвина во рту сделалось горько.       ㅡ Ты… не живой?       Гэвин задает вопрос раньше, чем осознает абсолютную его глупость – он морщится и почти смущенно (на самом деле чувствует раздражение) отводит взгляд в сторону. Сентябрь сдержанно улыбается ему (воспроизводит мимическое это выражение по выверенному, заложенному в него алгоритму) и коротко, без комментариев, кивает, вытягивая руку в сторону стола, приглашая. Высокие двери у Гэвина за спиной – съезжаются, отсекая его от болезненно-скрежещущего гула холла.       ㅡ Сожалею, если это огорчило вас, Гэвин. Я оператор. На “Талосе-1” много операторов, но другого такого нет. Благодаря разработкам вашего брата, Гэвин. Вам мы… не нравились.       Последнюю фразу Сентябрь произносит с оттенком какого-то сожаления (только вот взгляд его не меняется ни на йоту, все такой же прохладный), и Гэвин смотрит на него с все тем же неприкрытым, липким недоверием, и медленно кивает. Да, он чувствует это; чувствует, как ворочается что-то в глубине его истончившейся, уподобившейся решету памяти – вялое и ослабленное, но плотное и характерное. Фантомный страх, недоверие, легкое раздражение, сомнение. Новейшие операторы (вид их, взгляды их, голоса их) ему не нравились. Сейчас, кажется, нравятся они ему ничуть не больше, но отторжения Гэвин не чувствует. Сентябрь спас его, помог ему и вывел из тьмы. Он сам себе сказал, что Сентябрю можно верить.

( Но может ли он верить самому себе? )

      ㅡ Тут вам ничего не грозит, Гэвин, ㅡ размеренно говорит Сентябрь и ставит перед ним стакан воды, кладя рядом пару протеиновых батончиков, ㅡ отдохните, а потом мы поговорим. Мне нужно о многом вам напомнить.       У Сентября мертвые, холодные, как сталь глаза, но на дне их – смутные, из перламутра сотканные тени. Гэвин старается абстрагироваться от параноидального давления собственного разума. “Ты можешь доверять “Сентябрю”, он поможет тебе, ты создал его для себя” ㅡ звучит в голове его собственный голос, и Гэвин старается не думать о том, что это совсем не помогает.

* * *

      Внизу, в холле, завывал Кошмар. Гэвин слышал, как скрежещет металл и стенает древесина под его массивным, огромным телом. Оно было голодно. Оно было зло. Оно хотело заполучить его и разорвать, изничтожить, как ошибку. Неизвестная, не запротоколированная ни в одной из баз тварь, сотканная его больным, воспаленным разумом. Сентябрь стоял рядом, безмолвно и невозмутимо смотря на заблокированные высокие двери. Кабинет освещался лишь тусклым свечением Зеркала, и подвижное его сияние придавало всему какую-то сюрреалистичную, жуткую окраску.       Гэвину не было страшно, он просто ждал. Всё со временем проходит.       ㅡ Это единственный путь?       ㅡ Да, Гэвин. Сожалею, что вам придется сделать это.       ㅡ Но потом все будет в порядке. Верно?       Сентябрь замешкался, дернувшись и вновь склонив голову к плечу, посмотрел на него долгим, странным взглядом.       ㅡ Да, Гэвин.       ㅡ Элайджа научил вас лгать, Сентябрь?       ㅡ Не Элайджа. Вы.

* * *

      Он смотрел на Сентября с укором – так смотрят на нашкодивших по мелочи детей, решая, стоит ли содеянное полноценного наказания или можно обойтись емкой, журящей нотацией. Ирония в том, что пробивание грудной клетки другому оператору с целью его деактивации – это последнее, что могло бы подойти под определение “нашкодить по мелочи”. Это должно было пугать, но Гэвин слишком устал (мало спал, мало ел, мало пил), чтобы реагировать так, как то подобает нормальному человеку.       ㅡ Этот оператор – старая дефектная модель, или что похуже. Тифоны уже продемонстрировали способность влиять на технику, в том числе – на программы операторов. Август был неправилен, не приоритетен, сломан. Я защищал вас, Гэвин, и сделаю все, чтобы помочь вам.       Сентябрь говорит монотонно и ровно, даже не пытаясь выглядеть пристыженно (да и к чему бы ему это?). Звучание его голоса подобно метроному – ровный, гипнотизирующий звук с равноудаленно расставленными акцентами; в звучании его голоса нет ни белого шума, ни металлических хрипов, но его не_живая механичность угнетала и тревожила. Это было нормально – Гэвин знал, – потому что так было с самого начала. Операторы (новейшие) не нравились ему с самого начала. С того самого начала, которое Гэвин совсем и совершенно не помнил, мучаясь лишь от фантомных его отзвуков.       Гэвин медленно убирает пистолет в кобуру, не моргающими, сохнущими глазами наблюдая за тем, как стекает с рук Сентября темно-синяя, водянистая жидкость, скрапывая на пол тяжелыми, налитыми каплями, пускающими рябь кругов по натекшей из-под изувеченного и искореженного (он все еще трепещет, подергиваясь и пустым взглядом смотря в потолок) Августа луже. Августа, который настоятельно предлагал ему путь меньшего сопротивления, уверяя, что он был им – Гэвином, – создан для помощи, и что ему можно верить. Что-то напоминает.       ㅡ Ты сомневался во мне. Разве ты на это способен?       ㅡ Главное, чтобы вы верили в цель, Гэвин, в запись, которую вы сделали. Вы можете не верить мне, но не самому себе. Вы ведь помните о цели?       ㅡ Да, Сентябрь. Полное уничтожение.       ㅡ Идите в хранилище данных. Чем больше вы узнаете о “Талосе-1”, тем лучше поймете, почему решили все уничтожить, если это до сих пор не очевидно.       Гэвин дергает уголком губ, вяло усмехаясь в ртутный прищур глаз напротив. Может ли он верить тому, кто научил машину искусной, почти изящной лжи?

( Может ли он верить самому себе? )

* * *

      Их было много, а он был один. Один из немногих, кому удалось спастись; один из немногих, кто мог спасти других; один из немногих, кто мог дать отпор. Единственный, кому предстояло решить и определить судьбу – одну и многие. Сентябрь настаивал на ликвидации, Август – на побеге, Элайджа – на созидании. А Гэвин просто хотел, чтобы все это закончилось, чтобы зеленый дым (вновь) поглотил его разум, и чтобы он вернулся в свой персональный день сурка: проснуться, прослушать сообщение Элайджи на транскрипторе, вымыться, поесть, прочесть письмо под бутылкой брюта “Кингс энд вэй”, надеть костюм “Транстар”.       То, что изначально ввергло его в гневливый шок, теперь мнилось меньшей из зол панацеей.       Гэвин не хотел ничего из того, в чем увяз основательно и плотно, влезши в это болото по самое горло. Он не жаждал этой сверхчеловеческой силы и гениальности, как и бескрайней тифоновой мощи. Он никогда не грезил о том, чтобы не глядя взламывать кибернетику меньше чем за минуту и без труда поднимать сверхтяжелые предметы, и тем более он не жаждал возможности ткать фантомов из человеческой плоти и перемещаться фазовыми скачками, оставляя за собой едва заметный, рябящий подобно мареву след эфира. Он не просил обо всех этих навыках и умениях, но ему необходимо было защищаться – опасность была везде и всюду, а ему хотелось жить, как того хочется всякому человеку, и поэтому он вновь и вновь жал на курок нейромода.       “Трудно быть богом” ㅡ говорил ему когда-то Элайджа. Наверное, говорил. Потому что Гэвин не помнит (многое). Но богом – воссозданным и вылепившим себя своими же руками, с вишневыми от крови глазами и пустой памятью, с великими возможностями, но живущим одним лишь “сейчас”, – быть действительно трудно. Трудно быть тем, на кого условные “свои” смотрят подозрительным прищуром, а потенциальные “чужие” пытаются разорвать, как качественную и филигранную, но все же подделку. Он создание и единственный представитель третьего лагеря – отщепенец ото всего и всех, пограничная, извращенная сущность, ни свой, ни чужой. Ничей.

Это душит его. Почти убивает. Он – марионетка, разрываемая в четыре (теперь уже) руки. “Созидай, Гэвин, сохрани то, на что себя растратил, ради чего принес себя в жертву”. “Уничтожьте, Гэвин, в огне утопите все и каждую ошибки, которую допустили”. “Уходите, Гэвин, вы страдали для них достаточно”.

      В Дендрарии пахнет сырой землей и сочной травой, и воздуха чистого тут так много, что сложно дышать. Гэвин сжимает в руках “Маркграф” и бредет по разбитым, камнем выложенным тропам, слыша, как гудит скользящий следом за ним сотканный руками его фантом, что верный пёс рвущий на части мимиков и отрезающий от него агрессивных собратьев. Гэвин так устал от этой войны, так устал от своих страха и паранойи, от всех этих ран на теле и в разуме, устал от горечи материи на забрызганных губах, устал от ломоты в висках и затылке, при контакте с золотистой вуалью Коралла.       ㅡ Вы пришли, Гэвин.       Сентябрь ждал его у шлюза, все такой же спокойный и собранный, невозмутимый, и голос его звучал жестко и разочарованно. Он смыл с рук своих синее, и стер с лица своего жесткую, пронизанную симулированной решительной гневливостью маску. Гэвин смотрит на него устало, но не опускает оружия, лишь крепче сжимая в ладонях дробовик и по рукам его – от локтей к пальцам, – самопроизвольно пробегает упругая, вьющаяся рябь материи. Гэвину кажется, что Сентябрь – всего одно мгновение, – смотрит на нее с почти вожделеющим жадным интересом.       ㅡ Я не могу, Сентябрь. Отойди, не вынуждай… ㅡ голос Гэвина дрожит, а глаза его впиваются в шлюз спасательной капсулы. Он так хочет просто убраться отсюда. Перестать бояться, перестать думать, поесть, выспаться, хоть как-то прийти в себя. Он хочет простого и человеческого, потому что богов, на самом деле, не существует, а люди сами себе творцы судьбы – не только он, а каждый, кому довелось выжить на этой проклятой станции. Он не обязан решать, они не могут его заставить, они использовали его слишком долго.       ㅡ Плохо, Гэвин.       Только и успевает сказать Сентябрь, хмурясь, и делает опрометчивый шаг в его сторону. Гэвин ничего не успевает предпринять – фантом оказывается рядом раньше, зло гудит пламенным воем и прошивает углепластиковую оболочку насквозь, сжимая и сдавливая, защищая. ( Почему он защитил его от Сентября? Сентябрь – враг? ). Взгляд Сентября не меняется, оставаясь все таким же спокойным и ясным, самую малость мрачным, лишь тело его конвульсивно и как-то неправильно подергивается, сдавливаемое черными, тугими жгутами. Гэвин следит за ним завороженно, до рези в глазах всматривается в то, как идет уродливыми рытвинами крепкий корпус, и как каждый надлом этот, каждая трещинка – сочатся водянистой, синей кровью. Ртутные глаза Сентября темнеют, в крови утопленные, и со рта у него течет.       ㅡ Ваш выбор будет учтен, Гэвин. Вы сами уже учли его. Вернитесь в свой офис, Гэвин, там последнее сообщение.       Гэвин смотрит на истерзанное, упавшее ему под ноги тело Сентября и не верит ему (наконец-то). Гэвин смотрит на шлюз и в это не верит тоже. Он словно был тут уже когда-то. Все это – ложь возведенная в степень лжи. И все же он уходит, твердым, уверенным шагом бредя в сторону центрального лифта. Гэвин уходит, и Сентябрь улыбается смотря ему в спину почерневшими своими глазами. И каждый надлом его, каждая трещинка – сочатся водянистой, синей кровью и черной, пульсирующей материей.

* * *

      Самому себе доверять не стоило. Гэвин с самого начала знал это.       ㅡ Я кое-что понял, Гэвин, ㅡ транслируясь коммуникатором грохочет в его голове голос Сентября, когда что-то тяжелое и массивное вжимает его в гладкое, холодное Зеркало, наваливаясь до хруста (его костей и стекла под ним) и тесно оплетая. Гэвин рычит и дергается, он рвется из стороны в сторону, но не может сделать ничего. Оружие у него отняли, а пси он растратил в бою, и пустота эта в его голове монотонно, вязко ныла, пульсацией толкаясь в затылок. Он высушен, ослаблен и пойман. Изящно загнан в силки, и зажат между холодной гладью и упругим, подвижным телом оттирающегося об него тифона. Никогда еще не вытканные его руками тифоны не были так близко к нему. Этот был первым.       ㅡ Ну давай, тварь. Все лучше, чем влачить жалкое существование среди абсурда.       ㅡ Нет, ㅡ вновь скрипит в его динамике голосом Сентября, и черные, тугие жгуты оплетают его, мягко разворачивая и лопатками вдавливая в тускло мерцающую гладь. Тифон близко (слишком), он вокруг него – упругий, сухой, чуть теплый и непрерывно извивающийся да пульсирующий, – смотрит на него глазами-точками, рассматривает его, изучает. Гэвин морщится и ретиво дергает головой, когда тонкий жгутик материи аккуратно и осторожно проезжается по его шее и под челюстью – это неожиданно приятное, необычное ощущение. ㅡ Тебе придется существовать, Гэвин, ㅡ странное, собранное и синтезированное из десятка голосов (уже мертвых) людей звучание голоса технопата вкручивается в его барабанные перепонки, заставляя ежиться и напрягаться. Его голос – это голос покойников, сплетенные в единый жгут нити их голосов, которые он забрал себе, услышав лишь однажды.       Гэвин молчит и наблюдает, почти не дышит. Он позволяет когтистой лапе стянуть с головы своей психоскоп и морщится, когда дорогостоящее оборудование с грохотом валится на пол. Он смотрит и все ждет подвоха, но тифон не нападает, напротив – лишь скользит жгутами вдоль его тела, аккуратно сжимая лапами вокруг талии. Он подается вперед (тело его – бесконечно подвижное и извивающееся, – рябит и смазывается) и тычется гладкой мордой под шею, не то вслушиваясь, не то внюхиваясь, выискивая что-то в глубине его – Гэвина, – тела. Оно расслабляется, когда расслабляется сам Гэвин, ослабляя хватку и прикасается к нему – змеится по коже сухим, гладким скольжением, будто изучает структуру и будто успокаивает.       Гэвин приподнимает руку и с боязливой осторожностью касается широкой, мощной грудной клетки, наблюдая за тем, как утопают пальцы его в материи, оплетенные ею от запястья и до кончиков пальцев. Гэвин прикрывает глаза и приподнимает голову, позволяя жгутам соскользнуть под жесткий ворот костюма и тронуть тело. Он едва приоткрывает рот, чувствуя, как жгуты обводят его губы и ныряют глубже – трогают язык и зубы, гладят по небу и чуть соскальзывают в горло, минуя чувствительные до раздражения участки. Гэвин вдруг дергается и бьется, вспоминая то, как мимик у него на глазах иссушил человека, набившись тому в глотку. Технопат выскальзывает из него и стрекочет, мягко, но крепко сжимая лапы на его талии и вновь прижимает к Зеркалу, бодая под челюстью.       Это странно. Все это. И страннее прочего то, что Гэвин не чувствует отвращения, будто все правильно. Будто это – единственная правда среди насаждения лжи.       “Я изучал тебя, Гэвин. Все это время. Слишком измененный для человека, слишком человечный для тифона. Ты похож на нас. Мы с тобой похожи” ㅡ шепчет технопат, и Гэвин не осознает, что голос его, шепот этот пробирающийся и просачивающийся, словно вода, слышит в глубине своей головы. Он сдавленно мычит, когда тифон сжимает его, прижимая к себе, словно желая вдавить в себя, оплести и поглотить, сделав своей частью. Оно слышит его, слышит материю в его теле.       ㅡ Ты был Сентябрем с самого начала?       “Нет, не сразу. Потом, постепенно. Там, в приемной, когда железо сломало другое железо. Сентябрь неправ, Гэвин. Никто из них. Если ты хочешь, чтобы Коралл слушал – выбирай сам. Ты один, ты должен решить”.       Тифон отделяется от него, распутывает свое тело и неохотно отступает, смотрит не мигая и склоняет голову к плечу – именно так, как то делал Сентябрь. Именно так, как это мог бы делать убитый Сентябрем Август. Как большое, смышленое животное, от вида которого бросает одновременно и в жар, и в холодный пот. Оно отпустило его, не напало, говорило с ним, касалось его почти... нежно. Гэвин задышал тяжелее, сполз по стене и осел, пальцами зарываясь в волосы и смотря перед собой.       ㅡ Я выберу. Сам.       Говорит Гэвин, едва хмурясь так, что между бровей залегает тень глубокой морщинки. Технопат все отходит и отступает, перетекает с места на место и скрывается, наконец, за высокими, тяжелыми дверьми, оставив после себя последнюю, самую острую мысль, шепотом зазвучавшую в голове: “ты нравишься нам, и мы будем ждать. Будем рядом, присматривать. Делай выбор, Гэвин, решай сам”.

( На этот раз он поверит себе ).