Secundus peccatum

      Впервые он увидел его во время еженедельной зачистки в Старом канале Радшора.       Одинокая тень в знакомой униформе самозабвенно мчалась в глубине рохли обветшалого здания, с удивительной для своей крепкой комплекции и обмундирования легкостью, то и дело перемахивая через груды строительного, загнивающего мусора. Он отлично держал темп и явно превосходно ориентировался в пространстве, успевая огибать появляющиеся на пути преграды за несколько мгновений до того, как все могло бы обернуться фатальным провалом.       Это было странно, забавно и самую малость страшно. Спасающийся бегством Смотритель – это, как минимум, обреченная на успех история. Было бы еще кому историю эту рассказать. Гражданам Дануолла, – тем, кому повезло (или не очень?) выжить и не заразиться, – не нравилось многое: произвол Аббатства, зажравшиеся аристократы, ужесточившиеся меры контроля правопорядка. Он был одной из этих мер. Толлбоем. Толлбоев, к слову, ненавидели все.       Поборники душевной чистоты и элитные стражи – обе их рати так или иначе вызывали страх одним лишь своим появлением. Разница была лишь в том, что страх пред первыми был подозрительной, на грани с истерикой боязнью неизвестности, а вторыми – агрессивным испугом пред колоссальной их силой и недостижимостью. В конце концов, всегда проще убить того, кто стоит на земле прямо перед тобой, чем того, кто держится на высоте четырех метров.       Сколь бы забавно все это ни было, факт оставался фактом – Смотрители просто так не бегают, это не в их правилах и не в их стиле, да и, говоря откровенно, выглядит просто нелепо. Ответ, впрочем, нашелся быстро. Свет наплечного фонаря, метнувшись в сторону, выхватил из потьма целую кавалькаду из крыс и чумных разной степени пораженности, и вот это было уже совсем не смешно. К тому моменту Смотритель как раз добрался до обрушившейся секции здания, замер, заглянув в высоту четырех этажей и вскинул голову.       Лиц у них не было, лишь скривившиеся не то в отвращении, не то в гневе латунные пластины масок с черными провалами глазниц. Он не видел его глаз, но чувствовал на себе этот цепкий, лезущий под кожу и плоть взгляд, от которого позвоночник выкручивало мерзостной дрожью, а волоски на загривке становились дыбом. Смотритель отступил, оценил дистанцию и... побежал, с силой отталкиваясь от щербатого края и прыгая в пустоту.       Стальные когти ходуль пронзительно заскрежетали и зацокали, выбивая искры из камня. Капсула разрывной стрелы оставила в ночной тьме голубой, мерцающий шлейф, привычно и удобно фиксируясь в ложе. Оттянутая тетива упруго скрипнула и запела низкой вибрацией, напоследок крепко щелкнув по запястью. Словно во сне он наблюдал за тем, как проскальзывает алюминиевая трубка древка под чужим, вовремя поднятым локтем, слепо следуя своей траектории и ударяясь, наконец, в подвижную массу истекающих черной слизью тел, тут же взбухая горячим, пламенным цветком.       Черный в контражуре золотисто-белого взрыва силуэт врезался в него, выбивая из сомнамбулического оцепенения, и неловко заскользил, ладонями проезжаясь по гладкой (не зацепишься) броне. Он опасно пошатнулся, баланса ради отставил одну ногу далеко назад и обтянутыми дубовой кожей перчаток пальцами впился в жесткую стойку черного воротника, грубым рывком поднимая ублюдка выше, позволяя тому вцепиться в перекладины костюма и встать ему на ноги – мыски ботинок, благо, были окованы сталью.       Тогда – во время еженедельной зачистки в Старом канале Радшора – он с ним и познакомился.       ㅡ Мне не нравится то, как ты на меня смотришь, сержант.       Он моргнул, медленно вскидывая бровь, зная, что сквозь решетчатое забрало шлема выражение его лица видно прекрасно. Смотрители могли пугать кого угодно, но точно не его – он видал кое-что пострашнее строгого костюма, убогой маски и коротенького клинка. Он и сам был тем, кого следовало опасаться – кто знает, куда ударит стрела.       ㅡ А мне не нравится, когда на меня прыгают, ваше сиятельство. Закурить не найдется?       Под маской, конечно, лица видно не было, но он знал точно, что только что сбил спесь с самоуверенной этой рожи, заставив чужое лицо – как описали бы то комнатные писаки из Эстейта – вытянуться. Если после смены его пригласят в канцелярию, – мрачную громаду здания, занявшего большую часть площади Холджера – он совершенно не удивится.       ㅡ Помни: глаза не устают смотреть, но неспособны…       ㅡ Я выслушаю это на утренней службе, ваше сиятельство, а теперь заткнитесь и позвольте мне делать свою работу.       Он оставил его (грубо спихнул) на балконе соседнего дома и развернулся, уходя и чувствуя, как прижигает спину внимательный взгляд пустых да черных провалов глазниц.

* * *

      ㅡ Сержант Гэвин Рид, полагаю?       Он замолк, так и не договорив до конца третий запрет. Беспокойные руки. Как иронично. Утренняя служба, судя по всему, обещала стать интересней банального и уже набившего оскомину повторения заученных текстов стоя под проливным дождем. Интересней и очевидней, а может, что даже самую малость страшнее.       ㅡ Вас хотят видеть, сержант. Следуйте за мной.       Это было предсказуемо.       В канцелярии было сумрачно, тихо и пусто – большая часть Смотрителей, вероятно, ушла в патруль, а остальные притаились где-нибудь в легендарных подземных казематах, откуда люди либо не возвращались вовсе, либо возвращались настолько переломанными, что походили на оживших покойников. Идущий впереди Смотритель молчал, словно позабыв о нем. Он же покорно тащился следом, слыша и чувствуя, как стекает с его одежды дождевая вода, марая начищенный, мраморный пол.       Было ли ему страшно? Нет. Жутко? Вполне.       Первые подозрения появились тогда, когда вместо спуска вниз его повели наверх, проводя вдоль уставленных бюстами “отцов-основателей” галлерей, прямиком к тяжелой, высокой двери. За такими дверьми, – всем известно, – обычно сидят очень важные люди. Верховный Смотритель, например.       ㅡ Спасибо, брат Анхель. Можешь вернуться к своим обязанностям.       Таддеус Кэмпбелл был похож на старого, потасканного жизнью бульдога, выглядя не столько, как Смотритель, сколько как Палач. В Городской Страже таких вот “Кэмпбеллов” было пруд пруди, разве что не было у них такой осанки, хитроумных мозгов и пробирающего взгляда. К слову взгляд этот – оценивающий, а оттого липкий, – не нравился Гэвину сильнее всего, заставляя нервничать и переминаться на месте.       ㅡ Сержант Рид, здравствуйте. Примите мои извинения за то, что оторвал вас от утреннего служения.       ㅡ Я обязательно закончу дома, сэр, не волнуйтесь.       Он врал, и старый бульдог Кэмпбелл явно знал, что он врал. Смотритель лишь приглушенно хмыкнул, жестом приглашая его пройти ближе и присесть. Гэвин подошел, но садиться не стал, напротив, рефлекторно вытянувшись в стойку, как при построении и сложив руки на спинке предложенного ему стула. Улыбка у Кэмпбелла была такой же абсолютно жуткой, как и его взгляд.       ㅡ Я хочу поблагодарить вас за оказанную брату Конраду помощь в Радшоре, сержант. Он весьма… лестно отзывался о вас и выразил желание совместно с вами поработать. У Аббатства есть дело, которое может потребовать участия человека вашей специфики…       ㅡ Толлбоя.       Кэмпбелл смерил его неприязненным прищуром, чуть хмурясь, но тут же беря себя в руки и создавая видимость снисходительного благодушия. Неприятный скользкий тип.       ㅡ Именно. Вопрос с капитаном Гэллоуэйем я решу сам, вам не стоит об этом беспокоиться. Нужно лишь ваше согласие, сержант. Вы сделаете всем нам очень большое одолжение. Аббатство будет в долгу перед вами.       За последние восемь лет это было самое странное и необычное утреннее служение на каком он только присутствовал.

* * *

      ㅡ Удобно?       ㅡ Сам как думаешь, сиятельный?       Гэвину удобно не было и он этого не скрывал. Натужно жужжащие механизмы ходуль не были рассчитаны на двух человек, не столько из-за веса, сколько из-за технического неудобства – Гэвину приходилось придерживать брата Конрада за поясницу, чтобы тот не свалился в кишащую миногами запруду, что в свою очередь превращало зажатый в другой руке блочный лук в несколько фунтов бесполезного железа. Беззащитность – это худшее чувство, которое можно испытывать в депортационной зоне.       ㅡ Думаю, что я с удовольствием вырезал бы твой язык, сержант.       ㅡ Ты всегда такой занудный, Конрад?       ㅡ Брат Конрад.       ㅡ Мне плевать.       Усмехнувшись, Гэвин крепче сжал пальцы на его крепком, напряженном боку, переступая через торчащие из-под цветущей воды обломки. Когда ход выровнялся, руку он так и не расслабил, продолжая прижимать спесивого Смотрителя к своей груди. Тот упрямился и упирался, немо взбешенный своим безвыходным положением, произволом и неприкрыто довольной солдатской рожей. Любого другого за подобное тотчас же предали бы клеймению, разворотив лицо унизительным тавром.       ㅡ Вы еще ответите, сержант, по всей строгости догм.       ㅡ Для начала разберись со своей чужовой миссией и не помри от сектантских козней, сиятельный, а потом грозись. Кстати, прибыли.       Загребая когтями ил и водоросли, Гэвин осторожно приблизился к площадке разбитого балкона – наиболее доступного и подходящего места из всех тех, что они видели до этого. Смотритель дернулся, истово стремящийся соскочить на бренную землю. Гэвин не отпускал, намеренно удерживая рядом дольше, чем то требовалось.       ㅡ Ты ходишь по тонкому льду, сержант.       Он смотрел на него. Откровенно рассматривал сквозь призму черных провалов-прорезей своей жуткой маски, но страха не вселял. Гэвин знал, что за этой чернотой кроются глаза цвета стали и тивийского льда, такие же острые и такие же холодные, но на удивление полные жизни и осознанности. У большинства жителей импершего града взор был блеклым и угасшим, совершенно безжизненным. Но только не у него. В этих глазах притаилась бездна (или Бездна, кто знает).       ㅡ Возвращайся живым, брат Конрад.

* * *

      Гэвин отвлекается, и Гэллоуэй говорит о том, что чужовым праведникам доверять не стоило, что Кэмпбелл подлая крыса и еще пару фраз сущей чуши. Гэллоуэю стоило бы следить за языком, вот что, но он старше по званию и Гэвин оставляет комментарий при себе, забираясь на приступок и тщательно смазывая сочленения ходуль. Неделю назад он смывал с них ил и кровь. Брат Конрад здорово надурил его со всеми этими увещеваниями по поводу своей умелости и обученности. Когда брат Конрад вернулся, нестройно труся по щербатым камням, пошатываясь и нездорово подволакивая правую ногу, Гэвин отчетливо видел тянущийся за ним кровавый след. Брат Конрад позволил еретикам изрезать свой строгий костюм и сбить убогую маску, а потом бежал, осознав, что силы неравны.       Четыре дня назад Гэвин вернулся в депортационную зону и начисто выжег это змеиное гнездо, со стороны невозмутимо и как-то совсем безэмоционально наблюдая за тем, как пламя пожирает лиловые ленты, сочащиеся черной слизью тела и поющие китовые кости. Еретики кричали, а он улыбался, чувствуя запах сгорающей плоти и крысиной шерсти. Спустя еще час он сделал то, чего когда-то зарекался не делать вовсе – спустился с ходуль на бренную землю, чтобы в еще горячей, черной глубине еретического логова, среди углей и пепла найти латунную маску. После смены он убил два часа на то, чтобы оттереть ее от копоти и привести в приличный вид.       Исходящемуся на говно Гэллоуэю, настырно зудящему своей болтовней в правое ухо, хотелось выписать персональный билет на дно Ренхевена, но Гэвин молчал, продолжая кивать и до зеркального блеска полировать тонкие бедренные спицы механизма. У Гэвина, как и у всякого солдата, спустя год службы развилось умение слышать только то, что (вероятно) действительно важно. Гэллоуэй был его капитаном последние четыре года – как до создания толлбоев, так и после, – и все это время он настойчиво пытался выесть его мозг без ложки. Удивительно, но это было нормально, хотя бы потому, что это было стабильно.       Через полчаса Гэвин сбежал от Гэллоуэя в патруль, оставив того наедине с самим собой в опустевшей мастерской. Спустя еще шесть часов, он с лязгом ступал по бульвару Джона Клеверинга, оставляя на брусчатке глубокие борозды от когтей. Снующие по бульвару Смотрители – маленькие, неотличимые друг от друга фигурки в черном и золотом – не обращали на него никакого внимания, сквозь предрассветный сумрак спешащие в свою мрачную монументальную обитель; солдаты дремали в дежурных будках и лишь пара стоящих у световой стены офицеров покосилась на него с молчаливым неодобрением, все же отходя в сторону.       Гэвин остановился рядом с одним из домов, осторожно подходя ближе и упираясь ладонями в железную оградку балкона второго этажа. Сквозь прикрытые легкими шторами окна было видно, как сновало в полумраке комнат гибкое жилистое тело, туго перетянутое бинтами и повязками. Гэвин слышал его тихий, монотонный голос, зачитывающий вступление к утренней службе – удивительная верность порядку.       ㅡ Ты мешаешь людям, сержант.       Это было не тем приветствием, на какое он надеялся, но Гэвин все равно взглянул вниз, перебрал когтями по камням и пожал плечами. Людей внизу не было, а те, что были, не считали за труд обойти его. По другой стороне улицы. Желательно, не глядя. С кем-кем, а с людьми у толлбоев никогда не было проблем.       ㅡ Ты преувеличиваешь, сиятельный.       Гэвин усмехнулся, хищно выставляя клыки, и вскинул бровь, когда ему в руки впихнули чашку горячего черного кофе. Брат Конрад пил воду, смотря на него своими невозможными льдистыми глазами, явно наслаждающийся произведенным эффектом. Он был пугающе живым и почти подозрительно искренним.       ㅡ Улыбка тебе к лицу, брат Конрад.       Гэвин поднял решето забрала, пряча свою собственную улыбку за краем чашки. Конрад оперся об оградку рядом, едва-едва прикасаясь своим локтем к его. Гэвин чувствовал это, кажется, даже сквозь сталь и дубленую кожу, а может ему просто показалось.       ㅡ Что тебе нужно, Рид?       Гэвину понравилось то, как звучит его фамилия, произнесенная этим голосом. Гэвину понравилось то, что сиятельный брат Конрад не обезличивает его до пресного звания. У людей это, вроде как, называется “сподвижками в межличностных отношениях”, Гэвину же нравилось слово “прогресс”.       Он протянул ему завернутую в ветошь маску. На маске – Гэвин знал, созерцавший ее несколько часов к ряду, – осталась глубокая борозда, залегшая поперек правого глаза. Тогда это могло бы стать последним ударом.       ㅡ Зачем?       Брат Конрад забрал маску и забрал пустую чашку у него из рук, заменяя ту сигарой – не дешевым самопалом с нижних уровней Винного квартала, а хорошим табаком старины Мейерсона. Такая внимательность к деталям почти пугала.       ㅡ Тебя могут отчитать за утерю имущества Аббатства.       Брат Конрад усмехнулся ему сквозь завесу густого, терпкого дыма. Брат Конрад был родом из тивийского Калтана и когда-то частенько общался с морлийскими прохиндеями, а оттого ложь и блажь чувствовал за версту. Сам он, кстати, лгать научился не хуже. На этот раз он промолчал, молчанием же своим дав понять, что знает и понимает куда больше, чем может показаться.       ㅡ Я что-то тебе должен, Рид?       Он читал его, как открытую книгу, заглядывая в его душу с той же легкостью, с какой видел ересь там, где любой другой не заметил бы ничего необычного. Он был одним из лучших, восхитительной гончей Аббатства, изощренной и осторожной настолько, что никто не догадывался ни о его роли, но о грехах лежащих у него за душой. Гэвин своего восхищения не скрывал, позволяя препарировать себя взглядом и влезать туда, куда остальным путь был заказан.       ㅡ Ты обещал, что заставишь меня ответить по всей строгости, брат Конрад. Но мы, конечно, можем обойтись медяком и службой – на ту, что у канцелярии я все равно не успею.       Конрад хмыкнул, уйдя и вернувшись с обтянутой черной кожей книжицей. Службу он начал сразу с Шестого Запрета и Гэвин повторял за ним слово в слово, смотря ему в глаза и даже не пытаясь скрыть блуждающей ухмылки.

* * *

      В их мире существовало такое время, которого все ждали на протяжении трехсот шестидесяти четырех дней. Такое время, которого условно не существовало. Такое время, когда не было ни злодеяний, ни грехов, ни колдовства, ни масок и все становились равны вне зависимости от чина и статуса. Время перерождения. Праздник Фуги.       Верный традициям город-колосс даже в мрачном упадке своем наполнился хлопками реющих по ветру флагов, хрустальным звоном колокольчиков и гулом голосов. В окнах домов (там, где проживающие были еще живы, не сожранные чумой) трепетали разноцветные язычки восковых свечей и горели ажурные лампы, украшенные цветными стеклами. Обычно это было шумное, яркое празднество, но в этот год – в год чумы и смуты, – люди в большинстве своем предпочитали оставаться дома с семьей или навещать друзей.       Сержант Гэвин Рид был солдатом элитного подразделения Городской Стражи – он был толлбоем, – и потому у него друзей не было (лишь сослуживцы), но в ночь Фуги постучались и в его дверь.       Брат Конрад принес в его квартирку на Мэйсон-стрит запах морозных улиц и горячего воска. Брат Конрад принес в его квартирку на Мэйсон-стрит себя, свой пронзительный (невозможный) взгляд и цепкую хватку неожиданно горячих (раньше он всегда носил перчатки) ладоней. На брате Конраде была его тесная, строгая форма, но не было жуткой, надтреснутой маски (все это не имело никакого значения).       Брат Конрад, судя по его запальчивости и жадности, ждал этого дня – дня всеобщей индульгенции и невиновности, – достаточно долго. Он, наконец, делил с сержантом Ридом одну землю и один воздух, и смотрел ровно ему в глаза, потому что в праздник Фуги сержант Рид не был никаким элитным стражем, не было у него его механических ходуль и права смотреть на всех с высоты своих четырех метров сквозь решето забрала и заслоны щитов.       Даже если кто-то узнает – никто ничего не скажет, потому что праздник Фуги это день вне времени; день, которого не существует.       ㅡ Ты насквозь грешен, сиятельный.       ㅡ И наслаждаюсь этим.       В брате Конраде (сегодня – просто Конраде) было полно сюрпризов. Тайны переполняли всю его сущность, но Гэвин не требовал многого (ему плевать), он страждал его тела (нетерпеливо рвал застежки черного с золотым камзола) и голоса, искаженного жестким, но по-своему очаровательным тивийским акцентом, прорезающимся в лишь мгновения наивысшего волнения. Сейчас Конрад от волнения сходил с ума, податливо ложась в ладони и выгибаясь в руках, словно морлийский аспид.       Они так и не дошли до кровати – рухнули на ворс ковра в гостиной, сплетаясь настолько тесно и плотно, что не чувствовали ползущего из приоткрытой балконной двери морозца. Грешные, дикие и жестокие. Гэвин вылизывал его шею, оставляя пурпурные, крапленые алым метки на бледной его коже и протяжно шипел, когда зубы врезались в нежную кожу на боку, оставляя стремительно наливающиеся кровью лунки.       Конрад сидел на нем сверху, двигаясь с изощренной неторопливостью, принимая все, что мог взять и отдавая всего себя. Пальцы скребли по груди, и покрытая испариной кожа терлась о кожу с влажным, липким звуком. Очерченный контражуром бледного, лунного света, он запрокидывал голову, позволяя пожирать взглядом свое натянутое в тугую струну тело, и протяжно стонал, опускаясь особенно низко, ягодицами оттираясь о бедра. Само воплощение Шестого Запрета, с которого он неизменно и почти любовно начинал каждое их утреннее, персональное служение на двоих.       ㅡ Смотри на меня.       Гэвин опрокинул его на спину со сдавленным, натужным рокотом, чувствуя, как врезаются в бока подогнутые, острые колени, и ладонь положил на доверительно подставленную шею, сжимая пальцами до алых отметин. Он врезался в тело его в слепой, жестокой похоти, наваливаясь и придавливая, погребая под собой и прижимаясь всем телом, лишь бы чувствовать этот живой, неподдельный жар. И Конрад смотрел, послушно и подчиненно, держа в ладонях его лицо и всматриваясь. Его глаза сейчас не были ни сталью, ни льдом – потемневшие и подернутые сладострастной поволокой, они были грозовым штормом и самой Бездной.       ㅡ Сильнее, Гэвин.       Он просил его, он извивался и стонал под ним, сжимая до боли тесно, горячий и упругий внутри, захлебывающийся от сочащихся из него чувств, сосредоточие которых он вскрыл сам же, ровно в тот момент, когда постучался в квартирку Гэвина Рида на чужовой Мэйсон-стрит. И теперь он был с ним, он был под ним и на нем, прижимаясь и оттираясь, стараясь забрать все и даже чуть больше. Он задыхался от жара, он бредил, он выполз, наконец, из-под льдистой своей оболочки, насыщаясь человеческим и низменным, сплошь греховным и непозволительным. Гэвин смотрел в темные его глаза и понимал только то, что даже если бы не было на дворе праздника Фуги с его безвременьем и индульгенцией – это все равно бы, так или иначе, но произошло, и никому из них не было бы стыдно.       ㅡ Я ведь почти поверил в то, что ты из стали.       Гэвин возвышался над ним, игнорируя боль в горящих, стесанных о ковер коленях, двигаясь в подуспокоившемся темпе и жадно оглаживал ладонями его крепкие бедра, сверху-вниз (как обычно) смотря и рассматривая гибкое его, взмокшее тело: крап мелких родинок, шрам на боку, упавшие на лицо пряди и алые от поцелуев губы. За убогими масками иной раз скрываются сущие демоны или что похуже.       ㅡ А я в то, что ты слепой осел, Гэвин. Иронично?       ㅡ Очень.       Конрад изогнулся, приподнимаясь на плечах и протянул руку. Гэвин потянул его на себя, позволяя сесть на свои бедра и обнять за шею, в ответ сжимая руки на его талии, отпуская и не контролируя, лишь наслаждаясь его телом и его близостью, жаром и сотней грязных слов, что он шептал ему на ухо, свободной рукой лаская себя и вновь до остроты тесно сжимаясь вокруг.       ㅡ Можешь испачкать меня, Гэвин. Я хочу этого.       Гэвин засипел – хрипнул горлом, – чувствуя, что эта фраза была последним из того, что он мог бы вынести. Он впился пальцами в бледное его тело, крепко прижимая к себе и содрогаясь в приступе сладкого, острейшего удовольствия, изливаясь внутрь него и чувствуя, как течет ему на живот теплое и липкое, и Конрад обмяк в его руках с вымученным, протяжным стоном, напоследок ногтями проехавшись по его спине, оставив восемь алых отметин.       Они пришли в себя лишь спустя полчаса, вымывшись и все же дойдя до отвратительно узкой кровати. Гэвин ворчал себе под нос, тщательно вымазывая алым эликсиром ободранную о ковер поясницу Конрада, а тот в ответ лишь шипел и шутливо огрызался, время от времени вздрагивая, когда пальцы особенно грубо задевали свежие ранки. Они старались не говорить о том, что будет после – сейчас это не имело никакого значения. Сейчас были лишь они, их открытая нагота и вскрытые бездны накопленных за месяцы чувств, и это было именно тем, чему они хотели посвятить все имеющееся в запасе время (его отсутствие).       В квартирке Гэвина Рида на Мэйсон-стрит, залитой бликами цветных свеч и полной хрустальным перезвоном колокольчиков, безвременный праздник Фуги тянулся своим чередом, но где-то внутри импершего города-колосса уже зарождалась истинная тьма, которой было суждено унести жизни многих.