Secundus peccatum

      Гэвину нравился Миллер. Миллер сидел ровнехонько напротив него, раз в полтора часа бегал обновить чай в своей кружке (временами, милостиво принося стаканчик кофе и ему), недовольно шипел, когда Гэвину резко припекало отточить на нем свою меткость, кидаясь ему в голову скомканными бумажками, и забавно дергался всякий раз, когда Гэвину удавалось дотронуться мыском ботинка до его лодыжки (и это явно, что не было случайностью). Крис Миллер, в целом, был отличным парнем, достойным отцом и хорошим копом: у него был незлобивый нрав, благородное восприятие выбранной им профессии, доля очаровательной наивности, умение идти на компромисс и, в конце концов, хороший, крепкий член.       Пытаясь придумать Миллеру забавное прозвище, Гэвин вспомнил, что как-то раз к ним в Департамент (в связи с какой-то там интернациональной социальной программой) с ознакомительным визитом приезжали их зарубежные коллеги по правоохранительной лавочке из России, и из всех них Гэвин запомнил лишь одного – сержанта Сергея Анохина. У Анохина было доброе, открытое лицо, заразительный смех, умопомрачительный запас шуток про жопу и склонность к распеванию рекламных джинглов. Как-то раз, за общим ланчем, он озвучил одно странное, но накрепко врезавшееся Гэвину в память наблюдение (кажется, они в тот момент обсуждали сэндвичи из Сабвэй): “и я, значит, им говорю: “ну вот как же так? Ведь тридцать – это слишком много, а пятнадцать – слишком мало, то ли дело двадцать три, потому что двадцать три – это в самый раз”, и девчонки наши как давай смеяться, ну, и я вместе с ними, как дурак”.       Так вот. Гэвину нравился добронравный офицер Крис Миллер, его “в-самый-раз” двадцать три сантиметра, пассивный флирт на работе, и их ни к чему не обязывающие встречи у Гэвина дома. Все было нормально и всех всё устраивало. До определенного момента. До того самого момента, в который пластиковые пупсы Киберлайф очень хитровыебанно и почему-то никого не предупредив, решили, что умерщвление людей станет первой заповедью их киберславия. Вот тут-то и началась вся эта фантастическая поебистика с обрыванием волос на жопе, гневно стучащим по столу кулаком Фаулером, завалом поваливших, как из хуевого рога изобилия дел, и, судя по всему, магически пёрнувшим где-то рядом с Гэвином Дэвидом Блэйном, потому что ничего умнее и разумнее по этому поводу он придумать не мог.       В тот день не происходило ничего такого, а у Гэвина, как у всякого уважающего себя и сытно отобедавшего человека, было на редкость благосклонное расположение духа. Увлеченный перепиской, в Департамент он зашел не глядя, и так же не глядя сел за стол, не глядя же вытягивая ногу и мыском ботинка привычно оглаживая лодыжку Миллера, чтобы лишний раз подразнить его “в-самый-раз” двадцать три сантиметра, и чтобы тот, Гэвину же на радость, подергался, как заводной башкотряс.       А потом случилось ” кхм “.       Гэвин искренне полагал, что одиозный переломный момент в его жизни случится под аккомпанемент звуков куда более благородных и мелодичных, но роль его заняло ебучее “кхм”, похожее на звуковую интерпретацию фразы про правую коронную и левую похоронную. От мессенджера он оторвался моментально, возведя вверх зеленоглазый свой, на диво охуевший взгляд, коим уперся в Это. Напротив сидело говно. Говно было однозначно точно пластиковым, похожим на андерсонового ебучку Коннора и смотрело на него так, как нормальные люди смотрят на представителя общества верующих в плоскую землю. Как на долбоеба, короче, оно на него смотрело. Из-за спины говна тут же медленно выплыло ехидное ебальце суки Миллера, который изящно помахивал ему своей белой ладошкой и довольно улыбался во все двадцать восемь зубов.       ― Здравствуйте, детектив.       ― Хуявствуйте, ― высокопарно (с испугу) выдал Гэвин, медленно прибирая ногу к себе, от пластикового Антихриста подальше, и тот на удивление сразу стал как-то симпатичнее на ебало, из боевого говна мимикрируя в говно спокойное. Погоды это, к слову, “детективу” не делало нихуя и ни разу.       ― Я – Девятисотый, прислан из Киберлайф. Надеюсь на плодотворное с вами сотрудничество, детектив Рид.       Вот где-то примерно тут, по расчетам самого Гэвина, все и пизданулось.       Лирическое отступление про недельный, ежедневный штурм фаулерового “аквариума” стоит опустить, ровно так же, как и подробности о пятидесяти оттенках недовольного гэвинова ебала, идущих в комплекте со сборником забористых высеров в звонкую пустоту. Если Гэвин тогда и был гневливым штормом, то разве что в бутылке, которая была упакована в свинцовый ящик, который был запихнут в жопу кита, который сдох на дне Гудзона. Короче, на гэвиново сотрясание воздуха всем было глубоко похуй. Все вокруг вообще привыкли к тому, что ведет он себя, как говно и нет в этом ничего странного. Даже верная Тина уже на третий день наотрез отказалась слушать его зацикленное ворчание, а пиздострадать без аудитории, все равно, что бухать в одно рыло – законом не запрещено, но все равно как-то стремно. В итоге Гэвин пришел к выводу о том, что он взрослый мальчик, и прежде чем воротить нос надо хотя бы попробовать присмотреться, что в итоге дало-таки свои плоды.       Девятый был в меру едким и острым (но без фанатизма) на язык, всякий раз с легкостью уедая пытающегося язвить Гэвина с говном, и на все его выпады отвечал без долгих раздумий, попутно успевая заниматься вверенной ему работой. Он был прямо-таки образцовой, изящной в своей мультизадачности скотиной, и это заставляло в некотором роде молчаливо им восхищаться. Нет, он нисколько не был жестоким и вообще никак не трогал Гэвина (хотя тот неоднократно пытался провоцировать его, проверяя, как далеко можно зайти в своих изысканиях), тихонько подрачивал себе на законы робототехники, мигал фонариком в башке и занимался своей андроидовой оперативно-сыскной деятельностью.       Он был полезен (крайне) на выездах, выполняя колоссальную часть работы, и к тому же был в разы лучше Коннора – не такой мягкий, не такой навязчивый, даже не пытающийся понравится намеренно. Девятому словно было глубочайшее похуй на социализацию и интегрирование в невсравшееся ему общество, да и в целом, казалось, что ему абсолютно похуй на всё и всех. Всё он делал как-то лениво и размеренно, будто стремился продемонстрировать свое высокое положение в новейшей пищевой цепочке, чтобы все вокруг кипятком ссались от того, как же он, сука, хорош. Все, собственно, и ссались (даже Коннор). Все кроме Гэвина. Гэвин просто на него смотрел. Смотрел и медленно так подходил к мысли, что хочет... чего-то большего, откровенно проебав момент капитального (очередного) перелома. Он осознавал это, когда дрочил, представляя непроницаемую эту пластиковую рожу, и когда проскакивала в голове шальная мысль, вроде: “хочу трахнуть эту штуковину”.       Палка, что говорится, стрельнула.       Да, несомненно, Гэвин андроидов не любил – факт. Но и статистика, знаете, показывала, что не все женоненавистники поголовно пидорасы. С андроидами дела подобного плана Гэвин уже когда-то имел – открытие “Эдема” в свое время было мероприятием куда более громким и многолюдным, чем открытие первого филиала того же “Макдональс”. К тому же – а кто андроидов не ебал? Да все ебали (дети, бомжи, веруны и прочие фантастические существа не в счет), а кто говорит, что не ебал, тот пиздобол и по-любому носит в визитнице карту VIP-клиента “Эдема”.       Проблема заключалась в другом: как эту дуру сношать? Ведь одно дело специализированные секс-куклы, а другое – смурной, с постным еблищем андроид-детектив, у которого ни хера, ни жопы, а глотка ограничена по глубине, утыканная всякими там сенсорами, датчиками, анализаторами и прочими дорогущими приблудами. Ещё одна проблема заключалась в том, что на все подкаты Гэвина Девятый реагировал этим своим взглядом из серии “ты че дебил?” и на контакт нихуя не шёл, отказываясь понимать, какое счастье упускает. Но брошенный провидением вызов был уже принят и отступаться Гэвин не собирался, со всей целеустремленностью и ответственностью намеренный добиться своего.       И добился. На стихийном сабантуе. Еще не пьяный, но уже в режиме “море по колено”.       ― Слышь, тело, ― Гэвин прижал появившегося в поле видимости Девятого спиной к дверце туалетной кабинки, не особо задумываясь над тем, каким ветром его сюда занесло. ― Трахнуть тебя хочу-не могу, аж в яйцах свербит, как вижу. Организуешь может, а? Знаю, что не твоя это программа и хуе-мое, но…       ― Я знаю, детектив. Мной было уже давно замечено, что в моем присутствии ваш уровень тестостерона, а также артериальное давление и частота пульса – увеличиваются, что в свою очередь говорит о возбужденном, – а в вашем случае – сексуально возбужденном, – состоянии. Это очевидно.       Гэвин охуел, но охуел приятно и сразу как-то расслабился, шумно вздохнув, когда Девятый без предупреждения решил поменяться с ним местами, вжав его руки в дверцу кабинки у него над головой. Гэвин не воспротивился, напротив – прогнулся в спине, теснее прижимаясь и оттираясь о Девятого.       ― И че ты тогда ломался-то, как девка на выданье?       ― Я мариновал вас.       ― Мари… Что?       ― Мариновал. В данном контексте это образное высказывание, проводящее параллель между намеренным нагнетанием психического состояния индивидуума и способа подготовки блюда к последующей термической обработке, посредством вымачивания его в маринаде, что в среднем требует затраты продолжительного времени для достаточной пропитки продукта. Я заметил, что вы не любите конкретику и тезисы, и решил использовать иносказания при нашем с вами общении. Полагал, что вы оцените.       ― Так, пластиковый Salt Bae, давай-ка завязывай с этим. Потому что это прям пиздецки странно, но теперь я хочу тебя еще сильнее.       ― Я посоветовал бы выбрать иное место для полового акта, детектив, потому что чистота уборной этого заведения не соответствует даже установленным законом нормам. Мне стоит доложить об этом в специальные службы контроля?       ― Для начала тебе стоит закрыть рот, Девятый, а после начать уже называть меня по имени, заказать такси на мой адрес и пока мы его ждем, прямо в этой антисанитарии показать, умеешь ли ты целоваться. Пожалуйста.       Целоваться Девятый, – что было весьма неожиданно, – умел и неплохо. Гэвин проверил это сначала в туалете, несколько раз в салоне такси (с четвертого раза раскрепостившись настолько, что влез ему на колени и не возражал, когда тот ладонями наминал ему задницу), в лифте, а после закрепил новый экспириенс уже в самой квартире, спиной пересчитав все углы и стены. Гэвин не знал, спиздил ли Девятый какую-то программу у андроидов “Эдема” или втихаря нализывал помидоры где-то в недрах архива, да и не было это главным. Главным было то, что это было хорошо (очень), а еще странно, суховато и стерильно, потому что никакого вкуса в его рту не было – все равно, что пить отфильтрованную, качественную воду: что она есть, что ее нет.       Оторвавшись от губ его со звонким, влажным звуком, Гэвин толкнул его на диван, скидывая с себя куртку, а следом за ней и кофту, склоняясь ниже и обводя расслабленное лицо Девятого пальцами, большим надавливая на нижнюю губу и подушечкой прокатываясь вдоль упругого, чуть влажного и тускло отсвечивающего пленкой голубоватого мерцания языка. Покорная податливость Девятого, его открытая уступчивость и немое дозволение (видевшееся недвузначным и едва ли не откровенным приглашением) заводили Гэвина не меньше того, что было и чему еще предстоит случиться. А ведь меньше двух недель тому назад он бойко посылал его нахуй с настойчивостью атомного ледокола.       ― И как мы…? ― Гэвин убрал руку от лица Девятого и едва дернулся, когда тот прикоснулся к гульфику его джинс, выталкивая пуговицу из петли и ослабляя молнию ширинки, все это время не сводя взгляда с лица Гэвина.       ― Не мы, а вы. Я хочу, чтобы вы разделись для меня. Полностью. Хочу посмотреть на то, каков самый несносный детектив Департамента обнаженным. Говорят, что в среднем, без одежды люди чувствуют себя смущенно. Я хочу видеть это выражение на вашем лице, Рид, вам пойдет.       Он перестроился – Гэвин чувствовал, – ушла из речи топорная тезисность и дотошная конкретика, и тон его стал бархатистей, глубже и вкрадчивей. Крис Миллер и его “в-самый-раз” двадцать три сантиметра без раздумий отправились на свалку сакрального “Нахуй” в этот вот самый момент, позорно и всухую проебав кукле с минус единицей. Гэвин облизнулся – немного голодно и немного нервно, его зрачки расширились, чернотой сжирая зеленцу радужки.       ― Я думал…       ― Знаю. Но я другой, Гэвин, далеко не как человек. То, что может нравиться людям, мне может быть недоступно или неприятно. На все это нужно время и потом, если захотите, я научу вас, но сейчас я планирую уделить свое внимание иному вопросу, остро, так сказать… ― Девятый ладонью накрыл его пах, находя и обводя сквозь грубую джинсу головку уже частично налитого члена. Гэвин задохнулся, пальцами впиваясь в разлет его плеч и сжимая так, что человеку стало бы больно. ― ... стоящему.       ― Я запомнил.       ― Отлично. А теперь раздевайся, Рид.       Девятый своего добился – Гэвин был смущен, рдел лицом и ушами, как красна девица при первом коитусе, только вот пока еще даже без самого коитуса.       Девятый для начала вдоволь облизал его взглядом с головы до ног, а после поднялся, указав ему встать коленями на диван и упереться локтями о спинку. Гэвин стиснул зубы и опустил голову на руки, чувствуя, как Девятый оглаживает его от затылка к ягодицам, требовательно толкая его бедро и заставляя широко раздвинуть колени, вместе с тем надавливая ладонью на поясницу, вынуждая глубоко прогнуться в спине и открыться, выставляя себя напоказ. Гэвин чувствовал, как с головки его члена потянулась вниз почти моментально взбухшая, крупная капля смазки, тонкой нитью растянувшаяся между членом и диваном.       ― Твое послушание восхитительно, Гэвин, ― полушепотом похвалил Девятый, вновь поглаживая по спине и бокам, между слов целуя его ягодицы и поясницу. Когда Гэвин дернулся в первый раз, нетерпеливо заерзав, то громко вскрикнул от прижегшего бедро и тут же заглаженного шлепка.       ― Стой ровно.       Гэвин стоял и мученически терпел эту сладкую, изощренную пытку, от которой бросало то в жар, то в холод, то выкручивало до сладкой судороги. Девятый зацеловывал его тело, прикусывал и оглаживал, уделяя массу своего внимания его животу, внутренним сторонам бедер, чувствительному месту между лопаток и соскам. Он трогал его шею, сдавливая ее, и подергивал за волосы на затылке, зарываясь в гущу их, пропуская сквозь пальцы и стискивая в кулаке. С Гэвина текло, а яйца поджались и ныли столь сильно, что он – уже искусавший все губы в кровоточащую махру, – готов был выть в голос, весь изгибающийся и неосознанно, но крайне удобно ложащийся под ладонь.       Девятый смиловался над ним… чуть погодя – этот промежуток времени был чем-то между десятью минутами и ебанной вечностью. Точнее сказать Гэвин не мог.       Девятый подхватил его руки под локтями и завел их за спину, ладонями укладывая поверх ягодиц, раздвигая их в стороны. Гэвин, башкой упирающийся в спинку дивана, вымученно застонал от всего и сразу: от возбуждения, смущения и этой открытой, откровенной позы, замерший с широко разъехавшимися коленями, поджатыми пальцами на ногах, выгнутой до хруста спиной и поддерживающий свои же высоко вскинутые ягодицы. Это был какой-то полный пиздец, который абсолютно точно будет сниться ему потом во влажных снах.       Когда Девятый прошелся пальцами по ложбинке (наконец-то, блять), надавливая на расслабленный вход – Гэвин сдался и позорно взвыл в голос, зубами впиваясь в обивку дивана. Прикосновения стали настойчивей, а между ягодиц потекла согретая, водянистая смазка – пара капель скатилась вниз, щекоча яйца. Потемневший от притока крови и обильно сочащийся смазкой член Девятый все так же игнорировал, продолжая стимулировать пальцами чувствительную, до крайности нежную кожу вокруг входа.       Гэвин захрипел горлом и тут же оборвался, задохнувшись в сковавшем глотку спазме, когда сразу пара пальцев легко и плавно толкнулась в него, входя по самые перепонки, замирая и выскальзывая обратно, и снова внутрь, и снова обратно, и снова, и снова, и еще раз. Измучив, Девятый в какой-то момент вышел лишь наполовину, проворачивая кисть и находя внутри него тугой, набухший узел простаты – плотный, гладкий и до остроты чувствительный. Гэвин вздрогнул, забыв как стонать, дышать, говорить и вообще жить. Девятый довольно хмыкнул, надавил сильнее и огладил по кругу, меняя частоту и степень нажатий до тех пор, пока Гэвин не забился под ним, извиваясь, елозя и вскидывая бедра, едва не закатывающий глаза от удовольствия. Он стонал до хрипу, за шумом крови не слыша ни собственного скулежа, ни мольб из: “еще”, “господи, да” и “как хорошо”.       А потом он захотел позорно быстро кончить, резко столкнувшийся с безрадостной действительностью.       ― Не так быстро, Гэвин, ― жжет ухо издевательский, с токсичной ехидцей шепот Девятого, чуть отрезвляя, и Гэвин тут же воет, чувствуя, как крепко он сжимает в пальцах основание его члена и яиц, не позволяя кончить и откатывая оргазм. Ему, тем не менее, кажется, что он кончает всухую, потому что его прошивает от простаты сразу до обеих голов, но возбуждение не спадает, ровно так же, как и не слабнет собравшийся в паху узел.       ― Господи, какая же ты МРАЗЬ, Девятый, ― срывается в крик он, дергаясь, но насаживаясь лишь сильнее, отчего болезненное из-за резкости своей наслаждение прошивает его стрелой вдоль выломанного хребта. Девятый на мгновение выпускает его член из хватки, без милости огрев ладонью по заду так, что кожу запекло до самой глубины. ― Я сейчас сдохну, дай мне… дай мне уже спустить, всего, блять, святого… о, господи, ради.       ― Ты плохо ведешь себя, Гэвин. Терпи.       И Гэвин вроде терпит, а вроде и воет во весь голос, затыкаемый прижатой к его лицу ладонью Девятого, который перекладывает ее на основание его члена всякий раз, стоит Гэвину задрожать в охватывающей тело судороге и застонать чуть слаще.       Он по-блядски опрокидывает его еще то ли три, то ли четыре раза, а после вдруг прихватывает за волосы на затылке и плавно тянет, заставляя выпрямиться и спиной упереться ему в грудь, ладонь перекладывая Гэвину под горло и зубами впиваясь в его плечо, оставляя налившиеся кровью лунки, которые тут же зализывает. Он едва увеличивает амплитуду, продолжая стимулировать простату и прикусывает за хрящ уха, выдыхая это долгожданное:       ― Можно.       Гэвин готов клясться чем и на чём угодно, что так он кончал впервые – без рук, до черноты перед глазами и абсолютной глухоты. Все тело прошило насквозь, вздыбив все и каждый волосок его кожи, а после выгнуло, откидывая на грудь подхватившего и уложившего его на бок Девятого, который зажал его между спинкой дивана и собой, обнимая и удерживая на месте все то время, что Гэвина выламывало, тряся в послеоргазменной судороге. Девятый перевернул его, едва морщась, когда Гэвин короткими своими ногтями впился в его лицо, продавливая скин до черноты корпуса, и вновь обнял, теснее прижимая к себе и ногу закидывая на его дергающиеся бедра, полностью фиксируя на все те пять минут, что Гэвина колотило, словно припадочного. Девятый прижался подбородком к его макушке и прикрыл глаза, улыбаясь. Гэвин сипел и хрипел высохшей, кажется, до самых кишок, глоткой и кашлял, но продолжал судорожно прижиматься к Девятому, переложив руки ему на талию.       ― Я охуел, ― продышавшись и придя в себя, все-таки говорит Гэвин, задницей чувствуя насколько влажная и скользкая спинка дивана, на который он излился досуха за неимением иных вариантов.       ― Говоря грубо, я тоже. Это первый мой подобный опыт.       ― Но точно не последний? ― хмыкает Гэвин и прикрывает глаза.       ― Только если ты будешь хорошо себя вести, Гэвин, ну, или же очень плохо.