Secundus peccatum

      ㅡ Пиздец.       Гэвину нравилось это слово. Гэвину вообще нравились всякая вещь и явление, которые в сути своей могли быть многообразны и применены в различных областях и нуждах. Гэвину нравились швейцарские ножи, телескопические дубинки, бумажные денежные купюры, тактические фонари, хлопковые веревки, кроссовки фирмы Найк и непечатное слово “пиздец”. Роль играла интонация и выражение лица, сами мысли, которые ты в это слово вкладываешь, – от этого зависело то, как именно прозвучит оглашенная брань: лаской, радостью или пощечиной.       Гэвиново звонкое и надрывающееся визгливым фальцетом “пиздец” звучит, как залихватский удар флоггера по голым яйцам.       ㅡ Сохраняйте спокойствие, детектив Рид. Все хорошо.       Пиздобол из Девятого, – будем честны, – такой же откровенно хуевый, как из Гэвина – буддийский монах (не то чтобы он пытался). Зато с рефлексами все было в норме – от полетевшего в его сторону планшета Девятый ускользнул с грацией прима-балерины Мичиганского оперного театра и даже бровью, сука, не повел. Гэвин упрямо вскинулся, поднимаясь выше, спиной откидываясь на хрустнувшие крахмалом подушки и вытянул перед собой правую руку, смотря на нее как Санта на Красного и Желтого, так и звучит в голове это ебланское: “Он настоящий? Они настоящие?”.       ㅡ У вас шок.       ㅡ Да ты что, правда?!       ㅡ Правда.       У Гэвина все тело зудело от истового желания напихать в пластиковую морду Девятого этой вот хуйней, которую он прямо сейчас созерцал на месте родной правой руки, и которая в данный момент на удивление легким грузом покоилась у него на коленях. Гэвин часто моргал, уповая на то, что наваждение схлынет и изыдет. Наваждение же уперто настаивало на своей фактической реальности и отъебываться никуда не собиралось.       ㅡ Это что?!       ㅡ Это моё.       Непроницаемым еблом Девятого разве что выпиздков на экзаменах пугать – без страха на такое чувырло не глянешь. Но Гэвин все же смотрел и даже без страха, силясь из вороха одолевающих его желаний выбрать между геноцидом всего синтетического и истеричным швырянием предметами. Полетевшую в его сторону кружку Девятый поймал со все тем же невозмутимым изяществом, продолжая отождествлять ебальником и всей сутью своей, прямоходящее воплощение симулятора камня. Даже предметами кидаться Гэвину не светило.       ㅡ Пиздец.       Гэвин окинул взглядом больничную палату и, крутанув башкой, вновь опустил взгляд вниз, сфокусировавшись на черной, углепластиковой руке, которая по каким-то (ему не оглашенным) причинам прямо здесь и сейчас торчала из его (на минуточку, его!) плеча. Этому должно было быть достойное объяснение. Он сосредоточился, нахмурившись и прикрыв глаза. Сука-память словно блокировала сама себя, не желая помогать ему разобраться в этом. Несколько минут сосредоточенного копошения в собственных нейронах даровали ему жалкие крохи, но даже их хватило, чтобы кое-как расставить все по местам.       Он, наконец, вспомнил то задание: все пошло вкривь и вкось (а если откровенно, то по пизде), кажется, с самого начала. Девятого загнали в угол, слева гудело пламя и грохотали выстрелы проебавшейся (почему-то) группы захвата, слева что-то лихо грохнуло, следом – металлически, жутко заскрежетав. Гэвин вздрогнул, вспомнив ребристый бок оранжевого морского контейнера, и зациклено звучавший в голове до последнего влажный, чавкающий хруст, тут же отозвавшийся фантомной болью в плече. Вот оно. Его накрыло 45-футовой ебаниной и каким-то чудом не расхуярило в кашу, и вот после этого – он не помнит ничего, лишь ударивший в лицо бетонный пол, пустота и контуженный белый шум.       Если верить данным из разбитого о стену планшета – его продержали в медикаментозной коме почти три месяца кряду, перестав накачивать препаратами лишь тогда, когда его состояние стабилизировалось, а щедро подаренный Девятым протез окончательно прижился. Гэвину, думая об этом, хотелось некрасиво плакать и вскрыться, но он мужественно сдерживался, органической рукой растирая горящие у сучьих слезников глаза. Легшую на плечо ладонь Девятого он не стал стряхивать, лишь вздохнул тяжело и надрывно, сглатывая сдавивший глотку ком. Всю спесь как ветром сдуло, оставив лишь потерянного, оцепеневшего в шоке человека, с трудом осознающего то, сколько времени утекло сквозь пальцы.       ㅡ Чувствую себя каким-то видовым гермафродитом.       ㅡ Все в порядке, Гэвин. Вы научитесь, это не сложно. История протезирования восходит корнями к временам Древнего Египта, и…       ㅡ Это не протез, понимаешь ты? Не то, что принято считать за протез. Это… часть тебя, часть андроида. Какой-то, блять, сучий киберпанк. Я ж не ебучий Адам Дженсен для таких финтов-то.       ㅡ Вы правы, Гэвин. Это не совсем то, что принято считать протезом. Это – нечто куда более совершенное.

* * *

      Вереницы посетителей не было. Был словно приросший к пространству палаты Девятый, Фаулер, Тина, Андерсон со своей робо-ебучкой, а также целая кавалькада ребят из медицинского персонала, и девочек-мальчиков из Киберлайф, доебавших его своей затянувшейся калибровкой и восхищенным пиздежом за сиятельное будущее для всех и сразу. Гэвин от альтруистического пацифизма был далек, как Солнце от Сириуса, и по истечению третьего часа, под гэвинов страдальческий вздох, Девятый взашей выгнал прибалдевших от такой вольности машины техников, заблокировав дверь. Гэвин был ему неожиданно благодарен.       Девятый фокусировал на нем все свое внимание, покидая его общество лишь тогда, когда Гэвин перекидывался в склочную фурию, либо же, когда его до усрачки жаждали увидеть в Департаменте. Он помогал ему есть, пить, вспоминать, как ходить и дышать, ухаживал за ним, развлекал и тренировал пользоваться новой конечностью, постепенно раскрывая разные стороны ее потенциала, отличающегося, как от рук человеческих, так и от привычных протезов. Это было неожиданно увлекательно и ново. Гэвин считал, что справлялся неплохо, предпочитая игнорировать тот прямолинейно-скептичный взгляд, которым Девятый то и дело окидывал его.       Выписке из этого локального Чистилища Гэвин радовался сильнее, чем евреи и апостолы христову пришествию.       Дома было странно. Слишком явно ощущалась и просматривалась атмосфера содержавшегося в порядке запустения. Лишь сейчас, стоя на пороге собственного дома и разглядывая неживую его, гипертрофированно стерильную суть, Гэвин начинал осознавать, что его не было действительно долго. Его передернуло. Глухо и едва слышно зажужжали микроскопические приводы, собирая искусственные пальцы в кулак. По швам, между углепластиковых пластин скользнул тревожный, алый перелив, пульсирующим мерцанием скопившийся под подушечками суставчатых пальцев. Гэвин вздрогнул, чувствуя легшие на плечи ладони Девятого, который мягко подтолкнул его в сумеречное нутро, словно бы совершенно незнакомой и чуждой ему квартиры.       ㅡ Что вас беспокоит, Гэвин? ㅡ Девятый продолжал стоять позади, мягко придерживая и поглаживая его по плечам.       Гэвина это бесило – вся эта его демонстративная, навязчивая заботливость, будто он – Гэвин, – не осознающее ни себя, ни поступков своих дитя, нуждающееся в постоянном присмотре. Он раздраженно дернул плечами, стряхивая с них ладони Девятого и обернулся, заглядывая в беспристрастное его, как и всегда умиротворенное лицо.       ㅡ Три. Ебучих. Месяца. Найнз.       ㅡ Семьдесят четыре дня, шесть часов и сорок восемь минут, что равняется двум месяцам и тринадцати дням, если быть точным. Не так страшно на фоне того, что известны случаи, когда люди пребывали в коме годами и десятилетиями. К тому же в вашем случае это была вынужденная мера. Не стоит из-за этого так беспокоиться.       ㅡ Ты не понимаешь, Найнз. Для тебя время – это условность, как какой-то-там код из нулей и единичек, а люди, дружок, мыслят по-другому.       ㅡ Покажите мне, Гэвин.       ㅡ Что?       Девятый доверительно протянул ему раскрытую, лишенную скина ладонь, словно предлагал…       ㅡ Стоп. Я и так могу?! Ну, типа, могу познать чудеса этой вашей тантрической ебли с ладошками? Прям как тот лысый, когда лизал свою пластиковую подружку?       Девятого от потока вываленных на него, перевернутых и извращенных фактов разве что не закоротило, но тот, вдумчиво помолчав, все же сообразил суть прозвучавших вопросов.       ㅡ Отчасти. Регуляторы, вживленные под височную кость вашего черепа работают в кооперации с вашим мозгом, посредством подаваемых им – мозгом, – импульсов координируя не только двигательные функции вашей руки, но также и ее осязательную восприимчивость, функционирующую благодаря тому, что рука, через регуляторы, передает мозгу такие же импульсы. Я сомневаюсь, что вы заинтересованы в профессиональной терминологии, но могу сказать, что схема работы и функционал этого “протеза”, в данном случае принципиально отличается от работы обычных бионических протезов. И да, я могу соединиться с вами. Естественно, это будет разительно отличаться от подключения между андроидами. Большего я не могу сказать за недостатком информации, вы – первый носитель подобной технологии, Гэвин.       ㅡ Так тебе интересно…       Позабыв о тревоге, почти восхищенно выдохнул Гэвин, подозрительным прищуром вцепившись в загоревшийся золотом диод, чье мерцание на долю секунды сменилось алым, стоило его пальцам с невесомой легкостью огладить ладонь Девятого по кругу.       ㅡ Очень.       Девятый вцепился в его руку так резко, что Гэвин испугался – он не чувствовал боли, но ощущал давление, осознаваемое датчиками, как чрезмерное. Девятый тут же, как по команде, расслабился, проиграл медленный выдох и двинул рукой, тесно переплетая свои и Гэвина пальцы, ладонью своей – тускло сияющей голубым свечением, – плотно прижимаясь к его ладони. Это было почти интимным, очень личным прикосновением. Он вновь заставил Гэвина вздрогнуть, когда взял его за плечо, притягивая ближе к себе, и приобнимая так, что переплетенные их руки, поднятые на уровень груди оказались зажаты меж их тел. Вот теперь это точно было интимным прикосновением.       ㅡ Расслабься, Гэвин. Пропусти меня к себе. Я хочу увидеть, ㅡ в голосе Девятого заскользили, переплетаясь, механические, позвякивающие сталью октавы, и еще он обращался к нему на “ты”. Это было либо очень хорошо, либо очень плохо.       ㅡ Только не спали мне там ничего, фокусник.       Гэвин прикрыл глаза, лбом прижавшись к глубокой ямке меж чужих, жестких ключиц. Он расслабился, сосредоточившись на мысли о своем страхе и разочаровании, позволяя ощущениям этим наполнить себя да пропитать насквозь. Он ухватился за эту тонкую, горькую нить и потянул, демонстрируя без стыда и страха чужому, под кожу влезшему взгляду. Девятый наполнял его, просачиваясь в экспериментальную систему капля по капле, словно проверял на ощупь, будто жался и крался, фокусируя на себе его внимание, действуя аккуратно и открыто, пребывая и оставаясь под его пристальным, неусыпным вниманием. Гэвина это восхищало – это новое, странное ощущение чужого присутствия, будто подселившийся в разум сиамский близнец.       ㅡ Хватит.       Девятый отшатнулся, резко разрывая соединение и спиной налетая на стену. Гэвин болезненно сморщился, касаясь пальцами неприятно запульсировавшего места над ухом, ровно там, где белым, аккуратным рубцом ощущался бережно зашитый и заживший хирургический надрез. Он тряхнул головой и поднял взгляд. Девятый выглядел пережившим кораблекрушение человеком, которого море выплюнуло на берег: хватал ртом воздух (в котором не нуждался), сжимал и разжимал так и не восстановившую скин руку, и не моргающим взглядом пялился куда-то (в никуда) перед собой. Диод его горел стабильным красным.       ㅡ Мне так… жаль тебя, Гэвин.       Гэвин прищурился. Он этой сердобольной хуйни не переваривал. Особенно сильно он ее не переваривал, когда подобное начинало выдавать существо, которому де факто сердобольство и эмпатия были чужды.       ㅡ С хуя ли?       Девятый дернул головой, оправившись и, – судя по голубому свечению диода, – постепенно придя в себя.       ㅡ У всех людей в голове такая помойка, или это только тебе так не повезло?       Гэвин, пожалуй, ожидал другого, – красивых пиздостраданий там, или слов какой-нибудь поддержки на тему того, как нелегко ему приходится и что дальше все будет хорошо, – а получил сравнение своей головы с помойкой. Охуенно.       ㅡ Такой ты, конечно, гандон пластиковый, Барби. С окна, как мы уже выяснили, ты все равно скидываться не будешь, так что, давай, отвали-ка мне за жратвой. Время напомнить моему желудку о его прямых обязанностях.

* * *

      Дома, – без питания через зонд, путающегося под ногами мочеприемника, намордника для подачи кислорода и доебчивых санитаров – было заебись (более чем). Девятый все так же играл роль заботливой сиделки и тратил на него все свое время, оказывая ему весь спектр необходимых услуг, разве что хуй сосать все так же отказывался, мол не на гэвиново счастье цвели его пластиковые ромашки. Гэвин, в целом, эту его принципиальность постоянно спускал на тормозах, ровно до того момента, пока не выяснил, что дрочить пластиковой граблей не шибко-то и приятно – покрытия скином эта вундервафля не подразумевала, как минимум потому, что хирургам пришлось бы разъебать детективу Риду половину его и без того настрадавшейся тыковки, чтобы затолкать в нее все нужные приблуды и прочие дуделки-перделки, а такая хуйня, знаете ли, это от лукавого, да и вообще от такого отъехать можно.       Сидящий на диване посреди гостиной в расстегнутых штанах и чахнущий над вялым членом, Гэвин мироощущал себя человеком, которому судьба поводила по губам тем, с чем сам он все никак не мог совладать. Крутящаяся в ящике порнуха сразу стала какой-то безвкусной и бесящей, а попытка подрочить левой рукой не увенчалась толковым успехом – хоть на говно изойдись, а неудобно и все тут, – что его окончательно добило, погрузив в состояние какой-то тихой, неудовлетворенной бешенности. Мало того, что у него болели яйца, а бестолковая рука тянула плечо, так теперь еще и появилось какое-то смутное, призрачное ощущение собственной ущербности, перетекшее в мысли о том, что из-за долгого пребывания в коме и постоянной кормежки барбитуратами он растерял свою “мужскую силу”.       ㅡ Проблемы?       ㅡ Ох, ты ж, сука! ㅡ Гэвин дернулся и мгновенно подобрался, стыдливо прикрывая срамоту подушками и резко поворачиваясь всем корпусом, уже заранее состроив на ебальнике сложную мимическую конструкцию типа “мина недовольная, обыкновенная”. В полумраке гостиной диод Девятого помигивал веселеньким канареечным свечением. Эта его привычка передвигаться тихой мышью когда-нибудь доведет Гэвина либо до сумасшествия, либо до непреднамеренного убийства – хоть колокольчик, падле этой, вешай. ㅡ Не крадись, блять, не на задании.       ㅡ Приму к сведению. Так… проблемы?       Гэвин страдальчески закатил глаза. Не выебет, так заебет, и никуда ты от этого не денешься.       ㅡ Всё, Найнз. Всё, пиздец всему. Импотент я! Полюбуйся до чего довели ваши эксперименты.       Девятый приблизился, оперся локтями о спинку дивана, пару минут полюбовался (если любование может отождествляться настолько равнодушным выражением лица), вымигал желтым диодом какую-то нечитаемую морзянку, а в следующий момент Гэвин почувствовал его руку на своем затылке и его губы на своих губах. Девятый целовал с какой-то медлительной, механической вдумчивостью, и ладонь его так же плавно скользила ниже: от затылка по шее к плечу, от плеча к локтю, и вдоль предплечья до тех пор, пока пальцы его не нашли механическую ладонь, скидывая скин. Систему прижгло. Гэвин неожиданно даже для самого себя протяжно застонал горлом. Член же заинтересованно привстал, притянув к себе сразу пару глаз.       ㅡ Очевидно, вы поспешили с диагнозом, Гэвин.       ㅡ О, пресвятой робо-Иисус, глядите же – он исцелил меня!       ㅡ Хотите, чтобы я помог с этим?       ㅡ Отсосешь?       ㅡ Нет.       Гэвин состроил страдальческое ебало, но пришел все же к логическому умозаключению о том, что после трех месяцев воздержания на безрыбье и лебедь раком щуку, так что нечего тут носом воротить. К тому же ему терять явно нечего – он теперь вообще существо сомнительной видовой принадлежности, которому разве что маячок в балду не вмонтировали и гемоглобин на гемоцианин не заменили, и на том спасибо.       Девятый, на удивление, вел себя вышколенным джентельменом: попросил подождать, отнес пакеты с продуктами на кухню и ушел мыть руки. Нахуя ему мыть руки Гэвин, честно говоря, не знал, но предполагал, что все это от (лукавого) той самой хитрой программы социализации, которая у Девятого, то работала, то крашилась. Девятый вообще был аттракционом какой-то охуительной непредсказуемости, и в его случае (клиническом) никто не брался судить, что произойдет в следующий момент, потому что Девятый с равной вероятностью мог, как засюсюкать своей стезей переговорщика, а мог и в бубен дать без предупреждения. Удивительно, но именно на фоне этих изумительных метаморфоз, Гэвин и нашел с ним общий язык: он каким-то интуитивным образом мог угадывать, что выкинет Девятый в следующий момент; а Девятый точно знал, что нужно Гэвину, чтобы он не перекинулся в амплуа нервной токсичной мрази.       Сейчас же, по возвращению, Девятый не стал ни сюсюкать, ни распускать руки.       В гостиную он вернулся уже в неглиже, намеренно (Гэвин в этом точно уверен) приостановившись и плечом опершись об арку входа, из-под полуприкрытых век наблюдая за тем, как впился в него взглядом догадавшийся раздеться Гэвин, и как дернулся – жадно да голодно, – его кадык, прогоняя по глотке загустевшую слюну. Когда Девятый сел рядом, жестом намекая приблизиться, Гэвин поддался, с покорным интересом седлая его бедра и едва скалясь, чувствуя, как трется член о прохладный углепластик живота. А потом Девятый, приглашая без слов, протянул ему руку, едва ли не демонстративно обнуляя скин. Гэвин сглотнул, взгляд переводя с его глаз на его раскрытую, черно-белую ладонь, и обратно. Ему же ведь нечего терять, так?       ㅡ Я буду аккуратен, Гэвин. Нечего бояться, ㅡ доверительный, пронизанный тонкой, едва различимой субгармоникой шепот набился в уши, электризованным холодком скатываясь по позвонкам к поясу и поднимаясь обратно, чтобы чуть приподнять тонкие волоски на затылке. ㅡ Я позабочусь о тебе, ㅡ шепот обдал холодком искуственного выдоха шею и стёк на ключицы, замененный мягким, щадящим поцелуем. Гэвин так и не понял, когда и где этот ублюдок понабрался подобных “алгоритмов” (или чем это еще могло быть), но он был бы наглым пиздоболом, если бы сказал, что его это совершенно не устраивает.       Он вложил свою руку в руку Девятого, вновь чувствуя то, как медленно он переплетает их пальцы и тянет ближе, прижимая к груди; как поглаживает большим пальцем по ребру ладони; как проникает в него медленно и плавно, аккуратно и неторопливо, набиваясь в его систему какой-то условной и метафорической оцифрованной массой, переполняя своим синтетическим, чутким естеством, собой обволакивая, как коконом и тянет, все тянет куда-то, а Гэвин в толк взять не может куда, смущенный до красноты и крайности этими новыми, такими странными ощущениями, которые кажутся ему куда более личными и интимными, чем поцелуи и объятия, куда более откровенными, чем секс.       ㅡ Закрой глаза, Гэвин. Чувствуй меня.       Гэвин поддался. Он закрыл глаза и прильнул к нему, горящими щеками и лбом оттираясь о его плечи и шею, всем телом прижимаясь, хрипло и глубоко дыша от наполняющего его чувства. Девятого было много и весь он был внутри, молчаливо и медленно обвивая его систему от и до, мягко, без давления, забирая контроль над рукой. Гэвин попробовал протолкнуться к нему (в него), тут же налетая на тонкое, крепкое стекло ограничения, за которым были лишь упорядоченность и мертвая тишина – это пугало. Вероятно, и Девятый, ранее, также испугался хаоса и гвалта его человеческого, раздробленного разума.       ㅡ Слишком рано, Гэвин. Расслабься.       Гэвин отступил на “свою” территорию, погружаясь в Девятого, как в мягкое, согретое масло, вновь позволяя ему оплести себя шелковыми, тонкими нитями и смакуя это новое, странное и описанию не поддающееся чувство. Это было странно, особенно странно и смущающе было осознавать, что он пустил Девятого куда глубже, чем многих других, позволил ему буквально заглянуть внутрь себя; позволяя наблюдать за калейдоскопом мечущихся, суетных мыслей и обрывков секундных, липких образов. Гэвин тихо зашипел, едва дергаясь, когда его собственная рука (он не ощущал ее своей конечностью, но чувствовал фантомно) – легла поверх налитого кровью члена, соскальзывая от головки к основанию и обратно.       Он прогнулся в спине, ощущая легкую дрожь в теле Девятого – тот настолько тесно сплелся с его системой, что мог улавливать каждый касающийся мозга Гэвина импульс. Крамольная, навязчивая мысль, в обход подчиненной покорности коснулась гэвинова ума, заставив Девятого настороженно замереть. Это ведь должно работать в обе стороны? Гэвин поднял свободную руку, пальцами, не глядя, находя шов регулятора – одной из нескольких наиболее чувствительных точек синтетического тела, – медленно обводя его по кругу, как он делал то обычно. Девятый от неожиданной остроты ощущений зашелся механическим, задушенным стоном, крепче сжимая крупно дернувшегося и выгнувшегося в спине Гэвина в своих руках.       Это было странное, не поддающееся толковому описанию ощущение, которое одновременно соответствовало и совершенно не подходило под описание человеческого удовольствия – это была намеренная ошибка, поддающая всю систему деструкции, которая путала четкие внутренние механизмы так, как пара рюмок крепкого алкоголя могут пьянить разум человека. Это было приносящим удовольствие разрушением, торжеством хаоса над строгим порядком, суррогатом специфической свободы, чем-то совершенно новым и необычным, личным до отчаянного смущения. Гэвин чувствовал себя вуайеристом, наблюдающим за чужим процессом удовлетворения. Тем не менее, о да – это действительно работало в обе стороны.       ㅡ Гэвин…       ㅡ Завали.       Гэвин был отчаян, как горделивый и упертый подросток, впервые занимающийся сексом – он был изрядно смущен всем происходящим, но настойчиво тыкался и терся обо все до чего мог дотянуться, чтобы в суете действий найти сакральное “то самое”. Девятый стонал и вился под ним, сам же загнавший себя в ловушку, и издающий такие звуки, на какие не были способны даже самые “прокачанные” Трейси. Это сводило с ума.       Каждое прикосновение отдавалось эхом в них обоих, усиливаясь и приумножаясь, доводя чувствительность до болезненной остроты и сжигая дотла. Девятый разлился по его системе кристальной синевой, теряя форму и контроль, сплетаясь с ним почти опасно тесно. Гэвин терзал его рот: грубо вгрызался в пластик и жадно вылизывал изнутри, наваливаясь теснее и ближе, прикасаясь настойчивей и крепче, испытывая почти физическое удовольствие от того, как рассыпается Девятый в его руках, сдаваясь и поддаваясь. Это было странным, волнительным ощущением – обжигающим и поглощающим, тесным до удушья и личным до смущения и красноты. Они изучали друг друга на странном, новейшем уровне, просачиваясь в глубину и оставляя слишком много следов.       Оргазм был вымученным и коротким, но оглушительным до крупных судорог и дрожи во всем теле. Девятый извернулся, вдавив Гэвина в дьяволов диван, не позволяя отстраниться и до последнего сжимая его руку, зубами скрежеща от этого мощного, начисто раздавившего всю его систему импульса, который он судорожно, но тщетно пытался запомнить и сохранить. Гэвин дернулся под ним в последний раз, бессильно затихая и расслабляясь, чувствуя, как Девятый медленно покидает его и отпускает, садясь рядом, осоловело откидывая голову и как-то совсем бестолково поглаживая его по ногам и бедрам.       Гэвин закрыл лицо руками, неверяще смотря на Девятого сквозь решето растопыренных пальцев и медленно осознавая какой же все-таки инфернальной херней он (они оба) только что занимался. В голове его собрали консилиум чувство ущербности, смущенности и превосходства. Он только что, кажется, выебал идеальную машину в голову посредством прикосновения. Звучало, как полный пиздец. Гэвин, конечно, знал о том, что в мире существуют кибер-спортсмены и прочие “кибер-”, но он, кажется, только что переплюнул всех и занял новообразованную нишу кибер-ебырей. Светлое будущее для всех и каждого, правы были мальчики-девочки из Киберлайф, что уж тут сказать.       ㅡ Я был бы не против повтора, Гэвин, ㅡ раздуплившись, смачно ляпнул Девятый, мягко сжимая лодыжку Гэвина и смотря на него сверху-вниз с каким-то новым, почти вожделеющим выражением во взгляде. Гэвин сжался, подобравшись, смотря на него едва ли не отчаянно. Такими взглядами заядлые лепидоптерофилисты могут наградить какого-нибудь птицекрыла. Таким взглядом почувствовавшая вкус удовольствия машина смотрела на своего податливого, смущенного подобным откровением человека. Человеку было откровенно дурно и чувствовал он себя странно.       ㅡ Только если отсосешь, Найнз. Без шуток. Я буду тебе та-ак благодарен.       Девятый не ответил, но улыбнулся так красноречиво и выразительно, что Гэвин отвернулся, пряча алое лицо от этого пристального взгляда. Его “месяц на восстановление” явно будет не таким спокойным, как планировалось изначально.