Немного кот или жизнь у Рейха

Фриц просидел в таком состоянии примерно четверть часа. Когда я попытался обратить его внимание на себя, то услышал лишь истеричное «Сгинь!», но покинул я его лишь тогда, когда в мою сторону полетела игрушечная, железная машинка с надписью «Polizei». С одной стороны, Германия был прав — Рейх сволочь, а ему приходится отдуваться за это, но всё же, как родитель родителя, я понимал немца, а учитывая, что это — его единственный ребёнок... В общем, это было страшно. Я спал на диване на первом этаже, когда на лестнице послышались шаги. Фриц выглядел ужасно: бледное, не выражающее эмоции лицо и как будто стеклянные глаза создавали впечатление фарфоровой куклы. Он молча прошёл на кухню и, наложив в мою миску еды, очень тихо сказал «Ешь, потом перевяжу лапу». Было видно, что слова давались с трудом. Такого Рейха я видел впервые, обычно он был живее, иногда даже напевал себе какую-то песенку. Видимо, вся эта ситуация очень задела его.

***

Больше мы не пересекались, пока в один момент я не услышал тихие всхлипы: в тишине их было отчетливо слышно, но я не поверил. Это не может быть он. Он никогда не плачет! Любопытство взяло верх и заставило меня броситься к источнику звука. Поверить собственным глазам было сложно, но всё-таки пришлось принять факт, что это — не плод моей фантазии. У изголовья кровати сидел Рейх, прижав к себе согнутые в коленях ноги, и тихо плакал. Дрожащими руками он переодически переворачивал страницы двух альбомов. Отойдя от шока, я подошёл ближе и запрыгнул на кровать. Первый альбом был заполнен фотографиями Германии, иногда на фотографиях был и старший немец вместе с сыном. Одна из фотографий копировала настенный портрет в коридоре, взглянув на неё, он резко и как-то дёрганно отпрянул, беря в руки более потрёпанный альбом. При его виде моё сердце пропустило удар. На обложке кривым почерком, на русском было выведено «Лучшие друзья», а под этим, уже каллиграфическим письмом «für immer» (навсегда). Мы составляли его вместе, почти на каждой фотокарточке сзади была какая-то надпись. Большую часть составляли детские и юношеские фотографии, но было и пару фото со взрослых лет. До войны... Не отрываясь от изображений, он заговорил. — Как ты думаешь, я уже достаточно обезумевший от одиночества псих, чтобы жаловаться на жизнь коту? — глубокий вдох и истеричный смех. — Я думаю, да! Какой же я жалкий! — его начало трясти ещё больше. — Начнём... Долгая пауза, было видно, что он собирался с мыслями и пытался хоть немного успокоиться. Как отец пятнадцати детей я прекрасно понимал, что иногда надо, чтобы тебя просто выслушали, даже от этого зачастую становится лучше. — Так вот, начнём сначала. С детства меня не любил отец. Нет, меня не били, я получил отличное воспитание и образование, но это единственное, за что я ему благодарен. Он унижал морально за любой проступок и недочёт: «Ты такой криворукий, даже инвалид справился бы», «Я хотел достойного наследника, а за какие-то грехи получил тебя!», «Опять не поедешь со мной на охоту?! Тряпка!», «Да, с таким телосложением, лучше бы у меня родилась дочь. Не пришлось бы позориться!», «Опять с этой русской свиньёй водишься?» Он кривил лицо и изменял тон в такт фразам, будто передразнивая, но с каждым новым словом слез было больше, и голос начал ломаться. В один момент он не выдержал, уткнувшись лбом в колени, Рейх начал беспрерывно реветь, буквально захлёбываясь слезами, истерика набирала обороты. Я не придумал ничего лучшего, чем уткнуться головой ему в колени, и это помогло. Всё ещё всхлипывая, но перестав безостановочно рыдать, он посмотрел на меня своими опухшими от слез глазами. Дрожащими руками он осторожно притянул меня к себе и крепко обнял. — Danke(Спасибо), давай продолжим? — я, конечно, рад за него, но такими темпами он сломает мне ребра. — После проигрыша отца в первой мировой я решил, что это мой шанс доказать всем, доказать себе, что я лучше него! Одержимый своей целью, я шёл по головам и предал единственного друга. Эх Совок, Совок. Знаешь, — он обратился, по всей видимости, ко мне и грустно улыбаясь, сказал: — я думал, назови я его так в лицо, он, наверное, свернул бы мне шею, — а вот и не правда! Ну, может, затрещину прописал бы. — А что Германия, ведь я хотел, чтобы он не повторил моей судьбы: один против всех, отвечающий не за свои грехи... Что я натворил?! — у него опять начался мандраж. — Делая всё для него, сам того не осознавая, я разрушил его жизнь и надежду на нормальное будущее с самого раннего возраста. — к этому моменту я уже был полноправным платком. — А он молодец, не сломался, не обозлился на весь мир. А эти чёртовы русские! Почему они такие добрые?! — м-да, супер претензия. — Представляешь, сегодня пока шёл к двери комнаты собраний, я услышал как Russland (Россия) защищает Геру от всех! Почему? Охохо, это тебе ещё предстоит узнать, мой дорогой друг. А друг ли? Думаю, что стоит наладить с ним отношения, после того, как верну себе нормальное тело. — Всё-таки СССР вырастил отличных наследников... А я - самое невезучее существо в мире, — нервный смешок. — Предал единственного друга, после проигрыша в войне сломал жизнь сына, обрёк себя на вечное одиночество, а в завершение всего ещё и влюбился в того, кого должен ненавидеть, — он легко дотронулся до одной из наших совместных фотографий. — Ничего, я унесу этот секрет с собой в могилу. Только спустя полминуты до меня дошел смысл этих слов, теперь уже меня начала колотить мелкая дрожь. Сейчас самое главное было самому не скатиться в истерику. Я и вправду был не готов к такому откровению. И что мне с этим делать? Я не чувствовал отвращения к немцу, возможно, чувствовал некоторую привязанность после событий прошедшей недели, но только как к бывшему товарищу. Зато сам он уже не плакал. Мы все также сидели в обнимку в абсолютной тишине — Я даже помочь с поисками не могу, меня ведь в первую очередь подозревают, оно и понятно. И всё же, если даже меня оповестили о причине обыска, значит его уже давно нет... — он, наконец-то, выпустил меня из объятий. — Давай уже спать, и хоть ты меня не понимаешь, все-таки спасибо. Он убрал альбомы на прикроватную тумбу и лёг спать. Я устроился у его ног. Его сон был беспокойным, он часто ворочался, пока в один момент не заговорил во сне. — Мм Союз, а-ах! — спросонья я не сразу определил характер этих звуков, но когда на тонком одеяле начал виднеться бугорок, до меня дошло, а Рейх уж откровенно стонал. — Ja! Ja! Schneller! (Да! Да! Быстрее!) — оцепенение не давало встать и уйти, в один момент он резко проснулся, а я сделал вид, что сплю. Фриц потянулся рукой под одеяло и начал неспешно дрочить, тихо постанывая. Воспользовавшись моментом, когда он отвернулся к тумбе, видимо за салфетками, я на ватных лапах вылетел из комнаты, не пренебрегая даже больной конечностью. В итоге, я лежал на диване и меня всего колотило, со стороны это, наверное, даже выглядело как какой-нибудь приступ, мои нервы окончательно сдали, по сути, я не мог винить его, сегодня я слишком много слышал и видел того, чего мне не следовало, и все по собственной воле, но легче от этого не становилось. Со второго этажа ещё минут пятнадцать после моего побега слышались стоны и мое имя. Примерно через час я нашёл в себе силы подняться к нему. Он крепко спал, обнимая подушку и слегка улыбаясь во сне. У меня так и не получилось уснуть и большую часть ночи я бродил по дому, пытаясь абстрагироваться от произошедшего. Сон сморил меня только под утро, когда я рухнул от бессилия, физического и морального.

***

Утро встретило меня жуткой головной болью и немецкой речью под ухом. — Ты чего на каменной плитке уснул? А если бы почки отморозил? Мне бы пришлось третью мировую организовывать, чтобы тебя к ветеринару свозить. Учитывая, как ты прошлый раз протестовал, вот, — он протянул мне правую кисть, на которой красовался шрам от укуса. — С прошлого раза осталось, — чего-то я и вправду перестарался тогда. Как оказалось, сам того не замечая, я уснул на кухне; тело неприятно ломило ото сна в одной позе. Из позитивных моментов был явно просвежавший немец с немного опухшими глазами: ночная исповедь ценой моих нервов не прошла бесследно. Уже только это радовало. Наше утро продолжилось по привычному сценарию: завтрак, песни, пляски и последующая перевязка. Все вернулось на круги своя.