Немного кот или жизнь у Рейха

POV CCCP В здании собраний есть мед-этаж, на протяжении недели, наверное — я не следил за временем — у меня брали кровь, проводили тесты и делали всякую другую медицинскую и научную шибургу, а я ждал. У меня были все шансы стать нормальным, ведь здесь трудились лучшие: Гонконг, Сингапур, Япония, Израиль и Германия. Хоть через пару дней, на 19 июня, было запланировано введение инъекции, которая должна всё вернуть на круги своя или убить меня; из моей головы не выходил фриц, как он там, всё ли в порядке? ... БЛЯТЬ! О чем я думаю?! Я сдохнуть могу, а беспокоюсь о нем.

***

— 19 июня, девять ноль, ноль, утра. Введение экспериментального образца, — Израиль сделал запись на диктофон перед началом эксперимента. — Запомни, СССР, ты почувствуешь колоссальную боль, так что будь готов. — в сотый раз повторял Гонконг. — Вообще ума не приложу, как ты не почувствовал ничего в прошлый раз. Начинаем. Мне ввели светло-зеленую жижу: сначала всё было нормально, но уже на десятой минуте тело начала одолевать слабость, а в след за ней ужасная боль. Не знаю, сколько длился этот ад, но я не выдержал и начал орать, потом услышал что-то похожее на голос. Это был мой крик, но радости это не прибавило, ведь также я слышал хруст ломающихся костей, который ошеломляюще отдавался в ушах. Спустя ещё некоторое время, что опять показалось вечностью, я потерял сознание.

***

Слепящий больничный свет резал глаза, в другой части комнаты мельтешили страны, не долго думая, я попытался подняться и сразу пожалел об этом: не осторожным движением я буквально вырвал из левой руки иглу от капельницы, голова была неподъёмной. Если бы не подбежавший Россия, то, скорее всего, я бы встретился лицом с полом. — Бать, харе выебываться, ты как? — вместе с ним подошли Германия и Япония. — Не видишь?! Хуево мне! — обычно я так не выражался, но сейчас был особый случай. — Дайте чашку кофе и покурить, и я буду в норме. А сколько времени прошло? Когда «выписка»? И тут есть нормальная одежда? — я был одет в больничный халат. — Ваше состояние стабильное, как таковое, побудьте тут ещё час, чтобы мы могли в этом лишний раз убедиться, потом можете быть свободны. — заверил Сингапур, а Россия протянул мне сумку с вещами и указал на дверь являющуюся туалетом. — Можете заодно принять душ. — чудесно.

***

За этот час за мной следили не так пристально. Я сидел за столом и попивал кофе, меня даже выпустили покурить. Все это время вокруг меня мялся Германия, наверное, боясь что-то спросить. — Германия, подойди, пожалуйста. — подозвал я парня. — Was? Вам плохо, сэр? — Нет, ты что-то хочешь спросить, я вижу. — он замялся и начал отнекиваться — Пойдём за мной. — мы пошли в комнату собраний. — Тут нет камер и прослушек, и я закрыл дверь. Можешь говорить, нас не потревожат. — он явно успокоился и начал обдумывать свой вопрос. — Насчёт Рейха, вы так долго прожили там и многое могли узнать, но никому ничего не рассказывали, хоть вас и завалили вопросами, почему? И что вы такого знаете, что он был в таком состоянии! — А что, надо налево и направо болтать обо всем, что я знаю? А знаю я поистине много, далеко не только о твоём отце. Кстати, об этом... Почему ты постоянно упрекаешь его в отсутствии помощи, но когда он предлагает тебе свою поддержку, то ты так грубо отказываешь, даже взять тот случай в твоей комнате. — немец явно поник и анализировал мои слова, уставившись при этом в пол. — Вы это, извините за то, что я вас облезшим назвал тогда, я не со зла. И ещё, у меня только два вопроса, — Германия выпрямился и посмотрел мне в глаза. Я уважал его за умение держать себя в руках в любой ситуации. — Откуда вы это знаете и почему вы думаете, что это его так задевает? — Хех, не так уж ты и далеко был от истины, я и в правду устарел, — я обвёл себя взглядом. — Отвечу сначала на второй из твоих вопросов: Я отец 15-ти детей, из них меня навещают всего 3 отпрыска и то раз в месяц-полтора, остальные звонят в основном только по праздникам и это мы все в нормальных отношениях друг с другом. А что ты? Единственный ребёнок, да ещё и такое отношение, я не отрицаю, что Рейх та ещё сволочь, но он это тоже понимает и пытается загладить перед тобой вину, — Германия что-то хотел сказать, но я перебил его. — Дай договорю, потом спросишь. Так вот, а ответ на первый вопрос: После того случая у Рейха случился нервный срыв, — юный немец явно был шокирован таким известием. — Я нашёл его плачущего в спальне и листающего альбом с твоими фотографиями. Первое, что он сказал мне, было «Как ты думаешь, я уже достаточно обезумевший от одиночества псих, что бы жаловаться на жизнь коту?», теперь подумай, на сколько надо отчаяться, чтобы дойти до такого? Вообще, он много чего... — я бы продолжил свой монолог и дальше, но Германия начал плакать, так тихо, что сначала я даже не заметил. — Ты чего? — я протянул ему платок, который всегда носил во внутреннем кармане пальто. — D-Danke, Herr(Спасибо, Сэр), я думал, что ему на всех, кроме себя, плевать, что ему всегда нужна только выгода, я никогда не задумывался об этом... с такой стороны. А вы, получается, простили его? — я слабо кивнул. — Я должен с ним поговорить, срочно! — парень прям воспрял духом. — Сейчас же поеду! Вы со мной? — Да, простил, но он об этом пока не знает, и нет, к нему я сегодня не поеду. Всё-таки это разные разговоры, ты так не думаешь? И какое сегодня число, мне так никто не сказал! — Двадцать первое июня, а что? — Я загляну к нему завтра. Не говори ему об этом, пожалуйста. — Хорошо, напоследок, мой вопрос, возможно, будет странным, но для меня это важно, — глубокий вдох. — Рейх всё такой же? В смысле, все так же дурачится по утрам, например? — парень смотрел на меня с надеждой, но увидев немой вопрос на моем лице, поспешил пояснить. — Все также танцует на кухне по утрам и подпевает радио? — О да! —я не сдержал улыбку. — Я когда первый раз увидел, как он под Rammstein завтрак готовит, чуть со смеху не помер, кстати, танцует он лучше, чем поёт. И не называй его «Рейх», это очень его задевает, — у Германии на лице отразилась просто масса разнообразных эмоций от таких новостей, но он быстро взял себя в руки, поблагодарил меня и пулей вылетел из помещения. Через пять минут я уже видел через панорамное окно комнаты собраний его, бегущего к дороге и ловящего такси. Что ж, одна задача выполнена. Осталось самому с ним помириться. POV Рейх После того случая мне не звонили, вызывали куда-либо или вламывались в течение дней девяти, пока однажды меня не потревожил стук в дверь, примерно в десять утра. Кто бы это мог быть, а главное, что им опять нужно? Нежданный гость меня удивил: это был Германия, причём один! Забыл наверное чего... Вопреки моим ожиданиям он выглядел очень взволнованным. Германия мялся на пороге и смотрел в пол, пытаясь что-то сказать — таким я не видел его очень давно, сейчас он был как нашкодивший ребёнок, куда-то улетучилась его вечная серьезность, что и смутило меня. — Рейх, — он запнулся. — Vater(Отец), извини меня. — он говорил почти шёпотом, но мне не послышалось?! — Was... — уточнил я. — Verzei, verzei mir Papa! (Прости, прости меня, пожалуйста, папа!) — он кинулся ко мне и крепко обнял, прежде, чем я успел что-то осознать. Единственное, на что меня хватило, это обнять его в ответ. Мы бы стояли так и дальше, смесь шока и радости приятно дурманили, но надо было что-то сказать. — Может... чаю? Он лишь неуверенно кивнул, на радостях я бросился на кухню ставить чайник. Ещё раз оглядев комнату, я понял, что у стола стоит всего один стул, scheiße! Когда я вернулся из кладовки с ещё одним стулом наперевес, Герман опять стоял, не находя себе места, но в его глазах не читалось отвращение ко мне, а это уже небольшая победа.

***

— Союз, — мы сидели за столом и молча пили чай, многое хотелось спросить, а ещё большее сказать, я попытался начать разговор. — это был он, я прав? — Вы, кхм, ты о чем? — он одергивал себя, чтобы не называть меня на Вы, до чего же я его довёл. Что ж, этот шанс всё исправить я не упущу. — Герман, я не дурак, сам бы ты сюда никогда не пришёл. Что он рассказал тебе и всем? — проще было узнать позорную правду от сына, чем слушая издевки, узнавать все новое и новое. — Всем — ничего, я у него спросил об этом, со мной он говорил там, где нас не могли бы подслушать. Он рассказал о твоём нервном срыве. — что ж, это меньшее из зол. — Это всё? — А должно быть что-то ещё? — Не буду повторять ошибок прошлого и врать тебе. Он мог рассказать ещё кое-что, но тебя это уже не касается, это вообще никого не касается, — я прикрыл лицо руками, а между нами повисла неуютная тишина. — А ещё он рассказал, — Гера говорил серьёзно, я внимательно посмотрел на сына в ожидании худшего. — О твоих новых музыкальных предпочтениях. — Да ну тебя! — я уронил голову на руки, лежащие на столе, а Германия сдержанно смеялся. — Ну, прости, я правда не знаю, чего такого он мог рассказать, но Rammstein это, конечно, круто. — он говорил все тем же веселым голосом. — Не ожидал от тебя! Должен признать эта ситуация позабавила и меня. После этого разговор пошёл как-то сам: мы вспомнили прошлые годы, рассказали друг другу что-то о настоящем и о себе и прикидывали планы на будущее. Мы засиделись допоздна, и Германия остался с ночёвкой. «Это был прекрасный день и начало поистине светлого будущего» — думал я, уже лёжа в кровати.