Белое и Черное

Вергилий никогда не думал, что человек, пусть даже только частично, может так выть. Неро именно что выл — смесь боли, горя и чего-то еще, жуткий звук, усиленный эхом каменных сводов. Вергилий никогда не думал, что можно так убиваться над кем-то вроде Данте. Но именно его пытается растормошить парень — его сын, — но, видимо, безуспешно. Вергилий приложил немало усилий, чтобы убить его, в нем самом жизнь держится едва-едва, и все, что он может, — открыть портал и уйти, чтобы умереть хотя бы не здесь. Он рассекает пространство по вертикали. Горизонтальный надрез не получается — он повторяет его и шагает вперед. Он хочет умереть дома, чтобы рано или поздно его нашла Леди и предала тело земле. Пусть это будут тихие скромные похороны, но все буду знать, что он умер не просто так, он не будет затерян в подземельях, и, может, когда-нибудь кто-нибудь придет к нему на могилу и скажет: «Он был хорошим охотником и сделал много для мира». Вергилий вываливается из портала. Под ним пыльный ковер, быстро пропитывающийся его кровью. Он смотрит, как темнеют и исчезают выгоревшие от времени узоры, сил сдвинуться нет. А потом происходит то, чего он не ожидал: его переворачивают на спину. Вергилий видит лицо Данте, что невозможно само по себе, потому что Данте мертв, пусть даже он не убедился в этом — не хватило мужества. Значит, это предсмертный бред. — Прости меня, — скрипит Вергилий. — Это я должен был попасть тогда в Ад. Я бы выбрался. Я бы… ты бы… с тобой бы не случилось то, что случилось. Прости меня. На горизонте его зрения появляется второе лицо. У Неро-из-его-галлюцинаций нет шрамов, он выглядит нормальным, и это… так хорошо. Из последних сил Вергилий цепляется пальцами за его руку. — Мне так жаль, — он чувствует, что плачет. — Мне так жаль. Я должен был спасти тебя от него. Я должен был… мне так жаль. Мне так жаль. Мне так… Он захлебывается своей кровью. Тело уже не болит — или он не чувствует боли. Вергилия поднимают и куда-то несут.

***

Он жив, а может, и нет — Вергилию все равно. В его голове пусто, как и в душе, как и в сердце. Он слышит чьи-то шаги рядом с собой, кто-то прикасается к нему, что-то делает с ним. Иногда он видит кровь — свою, иногда нет. Кажется, что если задуматься о происходящем, то станет только больнее, только хуже. А он так устал. Так устал, он так хочет спать. Он так желает отдохнуть, не думать ни о чем. После опрометчивой попытки осознать происходящее он едва не задыхается, словно кто-то душит его крепкими руками. — Вергилий. Он слышит свое имя, но не уверен, кто его зовет. — Вергилий, пойдем домой. У зовущего лицо его Данте и голос его Данте, но ведь Данте мертв. А может, и нет. Может, это сон, или бред, или что-то еще. — Пойдем, мы соскучились по тебе. Данте берет его на руки, как берут невест и умерших. Вергилий не сопротивляется, он так устал сопротивляться. Что есть сопротивление? Попытки избежать неминуемого, изменить судьбу — что? По сравнению с тем, что было, безвольно лежать в чужих руках не так и плохо. — Мы ведь тебя любим, ты знаешь? Идем домой. От перемещения сквозь пространство Вергилия немного мутит.

***

Вергилий замечает шрам у себя на лице случайно — в той комнате, где он находится, множество зеркал. Кривая полоса под левым глазом, довольно широкая. Данте нравится его новый шрам. Данте нравится отмечать ими тех, кто принадлежит ему. Особенно сейчас, когда он собрал полную коллекцию. Данте проводит по отметине языком. Данте кусает его за ухо и за плечи, разукрашивает шею. Вергилий чувствует дыхание — его и Неро, который обнимает его спины, не столько удерживая, сколько направляя. Если бы он оглянулся, то увидел бы странную улыбку на его губах, но Вергилий не оглядывает. Его ведут, и он идет туда, куда его ведут. Хотя нет, его не ведут. Его подталкивают в нужную сторону и наслаждаются его послушанием. Неро впутывает пальцы ему в волосы, и Вергилий запрокидывает голову. Данте ведет руками по его бедрам, и Вергилий разводит ноги. Неро шепчет что-то ему в ухо, и Вергилий стонет. Данте проталкивает крупную головку внутрь, и Вергилий подается в его сторону, насаживаясь целиком. Он впервые в такой позиции, впервые с Данте, но кажется, что нет, кажется, что Данте знает его от кожи до костей. Он причиняет ему боль, он далек от нежности, он глотает каждый его крик, сжимает пальцами шею и доводит до состояния, когда все, что Вергилий может делать, — плакать, содрогаясь от странного, темного удовольствия, пока Данте продолжает с каждым толчком вытрахивать из него остатки связных мыслей. Кончив, Данте опрокидывает его на себя, гладит по спине, словно хочет успокоить, пока пальцы Неро скользят внутрь, больше размазывая, чем растягивая. Внутри у Вергилия все хлюпает, но это не спасает его от отрезвляющей боли. По сравнению с Неро Данте был нежен, новые движения жестче и резче, его тянут на себя, ставят на колени, заставляют прогнуться в спине. Данте улыбается. Он проводит пальцем по губам Вергилия, заставляет открыть рот, а потом целует так, словно хочет выпить из него душу, хотя уже это сделал. Он отобрал у него и её, и сердце, и разум, получил то, что желал. Он похож на коллекционера, достигшего своей цели, но в коллекции у него живые люди. — …красивый, — слышит Вергилий. — Мой. Вы оба мои, я так долго этого хотел. Данте безумен и распространяет свое безумие на остальных. Будь Вергилий нормальным, он бы не срывался на крик в такт движениям члена в своей заднице и не думал о том, что если Данте вдруг захочется сделать с ним что-то еще — он согласится. Потому что Данте в очередной раз признается ему в любви. И Вергилий ему почему-то верит.