Упущенные возможности

      Под потолком зависает дым, и Дазай бесцельно рассматривает его, запрокинув голову. У него опять плохой день. В последние полгода плохие дни его преследуют и не дают расслабиться. Дазай всё больше курит, и теперь вся его квартира пропахла табаком. Дазай всё больше пьёт, и теперь на завтрак ему хочется умереть ещё сильнее, чем ночью. Дазай всё больше пребывает в паршивом настроении, и теперь все вокруг стараются совсем не попадаться ему на глаза.              Дазай не льстит себе, когда Ода смеётся и говорит, что Дазай самый грозный исполнитель. Он знает, что у него паршивая репутация и свой стиль работы, который не приветствует никто. Даже Мори, но тот терпит, потому что Дазай достигает нужных результатов быстро и эффективно.              Не то чтобы Дазай слишком сильно нуждается в одобрении Мори — не нуждается вообще, — но с ним работать удобнее.              — Ты бы хоть окно открыл, — Ода появляется из кухни и ставит на стол две кружки с крепким чаем. Дазай лениво приподнимается на локтях, тушит почти докуренную сигарету о раскрытую ладонь и лишь слегка морщится. У него высокий болевой порог, вымуштрованный длительными тренировками и попытками самоистязания.              — Плевать, — Дазай берёт кружку в руки, греет об неё ладони и делает небольшой глоток.              Ода смотрит понимающе, но сам пить не спешит — он к кипятку не так устойчив, как Дазай, и обжигаться горячим чаем ему совсем не хочется.              — Снова проблемы?              Дазай смотрит на него поверх кружки и думает, что хотел бы рассказать немного больше, чем может. Ему нельзя, потому что Ода не входит в исполнительный комитет, и он не умеет, потому что никогда не учился быть чуть более открытым и честным, чем необходимо для того, чтобы выжить. У Дазая навязчивая идея убить себя самостоятельно, без постороннего вмешательства, желательно как можно изысканнее, но пока этот план претворяется в жизнь хуже всех.              Под бинтами целая россыпь давно заживших и свежих шрамов, желудок скоро прикажет долго жить из-за той дряни, которой он его периодически пичкает в надежде, что хоть что-то вызовет заворот кишок, тошноту, язву, отравление, в лучшем случае — смерть. Дазай старается изо всех сил, но, видимо, этого недостаточно для того, чтобы доказать Вселенной серьёзность своих намерений.              — Можно сказать и так, — он откидывается на спинку дивана. — Но когда бывает без них? К сожалению, даже в розарии можно напороться на шип. Так что не стоит удивляться крысам в Порту. Кстати, как думаешь, крысиный яд — это достаточно избито?              — Это достаточно глупо, — Ода мягко усмехается. — Что-то ещё?              Дазай недоуменно смотрит на него и слегка хмурится. Ода, наверное, второй после Мори, способный хоть что-то прочитать по его лицу. Не то чтобы Дазай сильно переживает из-за этого, его лицо никогда не выражает что-то по-настоящему важное, но это слишком непривычно царапает когтями по инстинктивно выставленной броне.              — С чего ты взял?              — Накахара Чуя. Разве не от него я тебя вчера утром оторвал?              Дазай закатывает глаза.              — Пока он трясёт хвостом с яйцами перед боссом, мне точно не о чем переживать.              — Только если о том, что трясёт он ими не перед тобой?              Ода смотрит с улыбкой — незлой и, скорее, просто по-дружески насмехающейся, но Дазаю очень хочется в него кинуть кружкой. Останавливает только то, что чай ещё горячий, а Ода наверняка успеет увернуться, и тогда ко всем проблемам прибавится ещё и уборка.              Несмотря на то, что Дазай живёт в этой квартире уже почти полгода, она кажется пустой и необжитой. Он пользуется только частью вещей, почти никогда не ест дома, потому берёт из шкафа только кружки и иногда стаканы для виски, очень редко включает телевизор и ни разу не оставляет свои вещи не на своих местах. Всё спрятано в шкафы, аккуратно уложено — так, словно он или только сейчас въехал, или со дня на день собирается выезжать.              Ода — единственный (на самом деле, второй после Мори), кто бывает в этой квартире помимо самого Дазая. И каждый раз это приносит какой-то непривычный уют в совсем чужую квартиру и в то же время неловкость, потому что Дазай не может назвать себя гостеприимным хозяином.              Он старается встречаться на нейтральной территории — бар, небольшой рыбный ресторан, парк в центре Йокогамы или даже его собственный кабинет в стенах главного здания мафии. Но иногда дни настолько отвратительны, что выходить за дверь квартиры не хочется, и Ода появляется рядом с крепким чаем и разговорами. Порой очень неудобными разговорами.              Чуя — один из таких. Дазай просто не хочет его обсуждать. Не хочет копаться в себе, чтобы ответить на самые банальные вопросы. Он просто хочет Чую — рядом (может быть, у его ног или между ними), в ошейнике, с косточкой во рту (может быть, с его членом на языке или в глотке), послушного, раскрасневшегося и соглашающегося с каждым словом. Дазай отдаёт себе отчёт в том, что у него весьма нездоровое отношение к окружающим его людям. И что не ему говорить о чём-то нормальном и человеческом, когда дело касается его самого, но сообщать об этом Оде он тоже не торопится.              Чую он обсуждать точно не хочет. Чуи хватает в мыслях, на редких совместных заданиях и собственных фантазиях, когда он быстро водит рукой по члену и представляет, как кончает в послушно подставленный рот.              Это немного сводит с ума и сбивает с ориентиров, но Дазай и без того уверен, что далёк от полноценного и адекватного человека, чтобы переживать об этом.              Через неделю у них с Чуей наконец совместное задание, и Дазай, не видевший его всё это время, собирается на него необычно воодушевлённым. Пьяные поцелуи недельной давности его только сильнее раздразнили, и фантазия работала на полную мощность все эти дни, заставляя Дазая чуть сильнее сжимать крышку стола на собраниях исполнительного комитета и рукоять пистолета в четверг, когда он лично прострелил голову одному из тех, кто вознамерился бежать из Порта — не куда-то, а хоть куда-нибудь. Дазай отчасти понимал того испуганного парнишку, закрывшегося руками и умоляющего пощадить, убеждающего, что его поступок был опрометчив и глуп. И даже позволил ему подумать, что он помилует, отпустит к семье где-то на окраине города и ничего не расскажет Мори, но пистолет так удобно лежал в руке, парень слишком уныло просил, а напряжение внутри Дазая всё ещё не находило выход.              Убрать тело распоряжался Акутагава, он же и проследил за исполнением приказа. Дазай наградил его незначительным хлопком по плечу и на обратном пути даже не зашёл к Мори для рапорта. Никого не интересовала смерть столь мелкой и глупой крысы.              Чуя непривычно неразговорчивый и тихий. Расправляется со своей частью быстро и резко, заставляя Дазая окинуть его внимательным взглядом, но интересоваться делами слишком глупо. Чуя не расскажет, Дазаю не то чтобы на самом деле интересно.              Вообще, Чуя похож не на гордого породистого пса, а на обычную дворняжку — пугливую, недоверчивую и считающую всех вокруг врагами. Дазай солидарен с такой осторожностью, но с азартом самоубийцы — потому что, кто если не он — пытается пробить брешь в не такой уж и идеальной броне. Чую подводит самоконтроль и эмоциональность, Дазай пока не пытается всерьёз, чтобы огорчаться из-за неудач.              — Как насчёт выпить после? — между делом спрашивает Дазай, когда отскакивает за угол, и мимо его виска пролетает пара выпущенных из обоймы врага пуль.              Чуя перенаправляет с помощью гравитации, едва сводит брови к переносице, и пули точно разят нападавшего — одна в голову, прямо между глаз, другая в грудь.              — Не надейся, — резко бросает он.              — Я надеюсь только на хороший виски, приятную музыку и, может, на пару-другую сигарет, которыми ты меня угостишь, — Дазай вскидывает пистолет, выныривает из своего укрытия и делает несколько контрольных выстрелов. Из пустых глазниц-окон выпадает пара тел. Дазай первым ныряет внутрь здания, снова замирает перед поворотом и осторожно выглядывает, чтобы в следующий миг спрятаться, уходя от ещё нескольких метко выпущенных пуль.              — Ты приглашаешь меня на свидание?              — Можем назвать это так.              Чуя вскидывает руку вверх, окрашивая себя красным свечением и защищая барьером, и движется по коридору, не обращая внимания на выстрелы. Противники падают один за другим, пока Чуя доходит до конца коридора. Дазай невольно любуется, даже опускает собственное оружие и просто наблюдает. Чуя однозначно в ударе, но каком-то слишком отчаянно-злом. И в этот раз причина его злости явно не Дазай. И вот это уже не нравится, заставляет раздражённо поджать губы, но, качнув головой, Дазай отвлекается на более насущные вопросы.              Они заканчивают с зачисткой через десять минут. Чуя стирает с лица кровь краем перчатки, брезгливо морщась, Дазай, оглядывается вокруг, подсчитывая трупы и делая выводы, насколько хорошо они справились. Быстро, без потерь, эффективно.              Как и всегда.              Как и почти всегда, напоминает он себе, не забыв о провале месячной давности. Мори смог ликвидировать верхушку этой группировки, остатки которой они истребляли, но Дазай нескоро забудет полный разочарования взгляд, направленный на него. Дазаю плевать на возложенные на него надежды, но он ненавидит ошибаться.              — Хорошо, — Чуя поправляет на макушке шляпу и ведёт плечами под пальто. — Выпьем. Но это не свидание, — сразу же ставит он условие.              — Как скажешь, — Дазай примирительно разводит руками и улыбается. Чуя на него даже не смотрит.              У Чуи в голове полная каша. Он до сих пор не может забыть прикосновения чужих рук — горячих, жадных и абсолютно точно омерзительных. У него до сих пор фантомно дерёт горло от того, как долго он сидел, склонившись над унитазом, и блевал, а Коё придерживала его волосы и успокаивающе шептала, что это просто последствия интоксикации нейтрализованного яда. Чуя сквозь кашель шипел, что этот яд — Порт, а не вылитое в саке содержимое склянки.              Прошло уже немного больше недели, а он всё равно не может избавиться от ощущения, что разменяли, словно самого низшего члена мафии. Словно Мори просто из забавы потянул за ниточки марионетки, решив посмотреть, как та будет послушно танцевать. В ту же ночь Чуе хотелось ворваться к боссу в кабинет, высказаться, но Коё силой уложила его в кровать, напоила травяным чаем и заставила съесть чашку риса — больше в Чую ничего не лезло.              Чуя знал, что она хотела как лучше, но не мог не злиться. Даже сейчас он не мог не злиться, но уже не на Мори, а на то, что не способен справиться с такой мелочью. Ему ведь даже не пришлось зайти слишком далеко, тогда какого чёрта он до сих пор так переживает из-за этого? Его целовал Дазай, позволявший себе намного больше Йошино, тогда почему от прикосновений Дазая не хотелось соскрести кожу и начать зарастать новой?              Ответ на этот вопрос Чуя предпочитал не искать среди вороха собственных мыслей.              Они идут не в бар. Дазай немного хитрит, обещает им спокойное место и приводит Чую в собственную квартиру. Тот с большим сомнением смотрит на входную дверь и совсем не хочет перешагивать порог, но Дазай настойчиво толкает его в плечи и сам заводит внутрь, снимая шляпу с рыжей макушки и вешая её на крючок для одежды.              — Никакого свидания, ты же сам сказал. Если мы выпьем здесь, то это точно не будет походить на него.              — Ты ублюдочный мудак, Дазай, знаешь об этом? — Чуя хмуро стаскивает пальто, отправляет его к шляпе, но вокруг оглядывается с любопытством. Ему ещё не приходилось видеть, как живут члены мафии за пределами основного жилого блока.              И, глядя на не слишком большую, но хорошо обставленную квартиру, он немного завидует. Здесь целых две комнаты, кухня, коридор и где-то должна быть ванная. Здесь поместятся четыре его, Чуи, комнаты, в которой он сейчас живёт. А Дазай так небрежно относится к данному ему, что это слегка бесит. Чуя видит слой пыли на полке возле шкафа, ни одного личного предмета на видном месте — безлико, пусто и полное отсутствие уюта.              — Как ты живёшь здесь? — Чуя падает на диван, раскидывается на нём полностью и смотрит на то, как Дазай разливает алкоголь: себе — виски, Чуе — в высокий бокал красное сухое. Брови Чуи слегка приподнимаются, но настроение становится чуть лучше. На вино он не надеялся, но теперь даже готов простить Дазаю его маленькую хитрость с приглашением в квартиру.              — Аккуратно? — Дазай протягивает ему бокал и садится на кофейный столик прямо напротив Чуи. Тот удивительно гармонично выглядит в его квартире, на этом диване, в самой пасти льва, в которую он его заманил. Сегодня Дазай точно не намерен заканчивать несвоевременными звонками.              — Безжизненно. Словно в гостиничном номере.              — Ну, может быть, я надеюсь, что босс в скором времени отдаст мне свои апартаменты и поэтому не хочу обживаться здесь?              — Это слишком самонадеянно даже для тебя, — Чуя пьёт небольшими глотками, растягивает привкус на языке и немного расслабляется. Не до такой степени, чтобы размякнуть и снять привычную оборону — о, только не после преподанного Мори урока, — но уже и не похож на проглотившего палку.              Дазай переползает к нему на диван только к финалу второго бокала. Он не напирает и не слишком настойчив, но наполняет бокал в третий раз уже сидя совсем рядом, склонившись к слегка разворошённой битвой и ветром макушке, и незаметно втягивает воздух. Жар, кровь и что-то невесомое, лёгкое. Первое — это привычный аромат душных дней, второе — запах битвы, третье — так пахнет сам Чуя, и именно это Дазаю так редко удаётся уловить.              — Я к тебе не трахаться пришёл, — Чуя вскидывает голову и смотрит на него с пронзительной уверенностью. Дазай даже не отстраняется, только продолжает слегка улыбаться:              — Я тебе и не предлагаю трахаться. Немного расслабимся. Нам обоим это нужно, разве нет?              Чуя сомневается. Ещё две недели назад он бы точно врезал по наглой морде за такое прямое предложение, но неделю назад он вполне получал удовольствие от того, как прижимался к Дазаю и сам же целовал его. А потом, как вливал изо рта в рот саке и позволял чьему-то члену тыкаться ему между ягодиц.              Он должен отказать, встать и уйти, но его бередит мысль, что всё можно сгладить поцелуями с Дазаем, и Йошино и вся отвратительность произошедшего отойдут на задний план. И Чую будет передёргивать не от воспоминаний о том, что он едва ли не подставился, словно дешёвая шлюха, а от того, что поддался Дазаю и его желаниям. И это уже не так омерзительно, хотя не намного лучше.              Дазай, по крайней мере, притягивает. Чуя готов признаться в этом, но только себе.              Он первым тянется наверх, резко притягивает Дазая к себе за затылок и больно кусает за нижнюю губу.              — Хоть один твой блядский комментарий — и я дам тебе по яйцам, — предупреждает Чуя.              — Не позволю получить тебе такое удовольствие, — у Дазая чеширская улыбка и слишком довольный блеск в глазах. Чуя старается не думать, что просто идёт у него на поводу.              Он переползает к Дазаю на колени, вжимается в него всем телом и заставляет запрокинуть голову, нависая сверху. Дазай лишь сильнее обхватывает его за пояс, сжимает, вытягивает из-под ремня края рубашки и позволяет толкаться в свой рот языком, пока расстёгивает рубашку на Чуе. Он может пока отдать инициативу, потому что сегодня ограничиваться одними поцелуями он точно не планирует, а для того, чтобы Чуя дался ему, его нужно хорошенько разгорячить и умаслить, дать возможность думать, что ситуацию контролирует именно он.              Ладонями Дазай оглаживает поджарый живот и выдыхает в поцелуй чуть жарче, чем до этого. Добрался, наконец. Теперь, возможно, у него получится избавиться от навязчивой идеи в виде Чуи — в своей кровати, подле ног и просто рядом. Ещё чуть-чуть, и он точно сойдёт с ума окончательно.              Чуя переходит поцелуями на шею, снова кусается, и Дазай едва удерживает в себе комментарий о слишком уж острых зубках, которые стоит подточить. Он не хочет отвлекать и сбивать, пока сам забирается руками под уже расстёгнутые брюки, делает движение вперёд и валит Чую спиной на диван, нависая сверху.              Осознать, что теперь руководство ситуацией вновь у него, Дазай не даёт. Он сам впивается в рот Чуе, ловя удивлённый вздох, оттягивает нижнюю губу зубами, но мягко, не так больно и резко, как это делал Чуя, и скользит губами ниже — к подбородку, шее, кадыку, на котором оставляет след от зубов, впиваясь чуть сильнее, чем следовало бы. Контролировать себя сложно. Дазай чересчур на взводе, и осознаёт, что ему следует успокоиться, чтобы не спугнуть, но никаких сил терпеть нет.              Он слишком долго ждал, и, в конце концов, он ведь может себе позволить потерять контроль, верно?              — Стой, подожди, — Чуя бормочет не слишком уверенно, но слегка задыхается, впиваясь пальцами в запястье Дазая.              Дазай недовольно поднимает взгляд и лишь сильнее впивается пальцами в обнажённую ягодицу. Чуя приподнимается на локтях и смотрит нервно, качая головой.              — Я не хочу. Я говорил…              — Чуя, — Дазай тяжело скользит вверх, накрывает Чую собой и заставляет опуститься на лопатки. — Мы зашли так далеко не для того, чтобы ты опять изображал из себя девственника-недотрогу. Мы оба знаем, что это не так.              Чуя вспыхивает в один момент. В его голове панически бьётся мысль, что Дазай, чёрт его дери, знает. Знает о Йошино и о том, какое задание было у Чуи. Знает и нахально пользуется, считая такой же бордельной шлюхой, к которой Чуя его отправлял раньше.              И пока Дазай снова оглаживает его бёдра под ещё не до конца стянутыми штанами, Чуя толкает его в плечи и уже злится.              — Я сказал, что не хочу.              Дазай тоже выходит из себя. Он старается быть терпеливым, но о какой выдержке может идти речь, если член в его штанах рвёт ширинку, а Чуя никак не прогибается, когда уже давно должен заглатывать по самые яйца и просить ещё?              — Я хочу, — шипит он, — этого достаточно.              Руки сдирают штаны ещё ниже, и Дазай умещает колено между чужих разведённых ног. Чуя всё ещё упирается, но Дазай крепко держит его запястья, не позволяя сопротивляться слишком уж рьяно. И, увлечённый борьбой с одеждой, пропускает удар сначала по лицу одной из рук, выдернутой из захвата, а уже в следующую секунду его отшвыривают спиной на стену. Не слишком тонкая перегородка между комнатами хрустит, ломается, и боль в лопатке слегка отрезвляет Дазая.              Он недоуменно моргает, понимая, что Чуя только что действительно применил способности на нём, окончательно выйдя из себя. А теперь спешно натягивает рубашку и брюки обратно, вскакивает с дивана и задерживается только на мгновение:              — Ублюдок. Грёбаный больной мудак, — Чую практически трясёт от негодования, злости и… Дазай слегка хмурится, пытаясь правильно считать эмоции с его лица.              Паники? Правда, паники?              Входная дверь хлопает, но Дазай поднимается с пола, отряхиваясь от щепок и пыли, только через несколько минут. Спину ломит, и, кажется, его сильно оцарапало, потому что рубашка прилипает к коже вовсе не из-за пота. Дазай даже не планирует что-то с этим делать. Он берёт со стола бутылку виски, пачку сигарет, забытую Чуей, и садится прямо на пол.              Кажется, с плохими днями закончено. Теперь у него настали плохие ночи.