Упущенные возможности

      Мори лично приходит в его квартиру, дверь которой Дазай так и не запер, утром, когда четыре его звонка игнорируют, последующих два — сбрасывают. Он удивлённо оглядывает пробоину в стене и поворачивается на звук шагов — Дазай возвращается из ванной с накинутым на плечи полотенцем.              — Что тут произошло? — Мори спрашивает ровно, спокойно, скорее, только для галочки.              — Чуя заходил в гости.              Неслышно хмыкнув, Мори садится в кресло, кладёт руки на подлокотники и вновь оценивающе рассматривает обстановку.              — Он ограничился малой кровью.              Дазай только фыркает, вытирает влажные волосы полотенцем и отшвыривает его на диван. Мори заинтересованно приподнимает бровь — раньше Дазай всегда складывал вещи строго на свои места. Он отличался патологической аккуратностью, говорящей не о чистоплотности, а о нежелании оставлять следы своего пребывания в любом месте. Даже в собственной квартире.              — Ты не отвечал на мои звонки.              — Не слышал. Был в душе, — Дазай трёт виски, с тоской смотрит на почти пустую бутылку виски, которую успел приговорить за ночь, и мимолётно радуется лишь тому, что успел её убрать раньше, чем к нему заявился Мори. Тогда бы пришлось отвечать на большее количество вопросов. Сегодня утром он к этому не готов.              На его бы вопросы кто-нибудь ответил.              — Ты сбросил два звонка.              Дазай поднимает взгляд и смотрит теперь уже прямо:              — Значит, перепутал.              Мори ни на грамм не верит, но оставляет это без комментариев. Слишком необычное поведение для Дазая, слишком разбито он выглядит и даже не пытается это скрыть. На похмелье, которого у него и не бывает, несмотря на количество выпитого, не похоже. И Мори просто выжидает.              — Так зачем вы звонили, босс? — Дазай заговаривает только, когда возвращается с кофе из кухни. Одну кружку он ставит перед Мори, из второй большими глотками пьёт сам.              — Вы не отчитались после вчерашней миссии. Но я уже вижу, что всё прошло более, чем успешно, если вы оба так активны и бодры были после.              Дазай негромко усмехается. Он ещё пытается осознать, что успел натворить этой ночью, сорвавшись, и пока даже не думает над тем, как всё исправить. Хочется окунуться в таз со льдом, лучше — в ванну. Лучше с опасной бритвой в руках, и не вылезать оттуда вовсе. Пусть кто-нибудь найдёт его труп, посетует на безобразно вспоротые вены и забудет уже на следующий день. У Дазая не настолько много амбиций, чтобы оставлять после себя след в истории даже одного человека.              — Дазай-кун, — Мори зовёт негромко, но проникновенно, не позволяя проигнорировать, как было с телефонными звонками.              Приходится отвлечься от рассматривания отвратительного на вкус растворимого кофе, обратить внимание, что Мори к своей порции даже не притронулся, и только после этого встретиться со взглядом холодно-карих глаз, в утреннем солнечном свете, заливающем гостиную, кажущимися с красным отливом.              — Дазай-кун, я многое позволяю тебе, потому что ты смышлёный, дерзкий и оправдывающий мои надежды. Но давай вспомним, о чём я тебя просил несколько недель назад?              Дазай едва удерживается от того, чтобы не закатить глаза. Серьёзно? Он действительно должен был слушать самый глупый из всех возможных приказов? Дёрнув плечом, он неохотно выдавливает, чувствуя себя не полноценным исполнителем мафии, а каким-то проштрафившимся школьником. Это то, что он в Дазае терпеть не может наравне с остальными вещами, вызывающими у него осознанное и явное отторжение.              — Я не действую Чуе на нервы.              — Боюсь, ты ошибаешься, — Мори поднимается на ноги, обходит гостиную и застывает у окна. Даже не щурится от ярких солнечных лучей, смотрит на залив, виднеющийся между крыш соседних зданий, и продолжает: — Вам уже не по пятнадцать, Дазай-кун. Я смотрел на ваше выяснение отношений сквозь пальцы, потому что вы были детьми. И, признаться, я находил в этом определённый толк. Вы притирались друг к другу, изучали друг друга, учились работать друг с другом. Но прошло уже достаточно времени, и вам обоим пора повзрослеть.              Дазай сжимает и разжимает ладони, пользуется тем, что Мори стоит спиной и не видит его эмоций. Поверить в то, что его действительно отчитывают, словно малолетнего хулигана, задирающего юбки девчонкам на улице, он не может. У Дазая невероятный запас терпения и самоконтроля, умения держать лицо в любой ситуации, он мыслит на несколько шагов вперёд и просчитывает каждый вариант событий до мелочей, но ночью он уже был так близко к краю, что все его похвальные и ценные умения трещат по швам.              — Чую-куна ждёт завидное будущее в наших рядах, — Мори стучит пальцами по широкому подоконнику и наконец оборачивается. За мгновение до этого Дазай с усилием натягивает на лицо равнодушную маску. — Если ты не превратишь его в безнадёжного невротика.              — Босс, — Дазай хочет послать его к чёрту со всеми наставлениями, но вместо этого растягивает рот в улыбке и пожимает плечами. — Вы переоцениваете мои способности.              — Мне всё чаще кажется, что я их недооцениваю, — Мори возвращается в кресло и теперь выглядит слегка расслабленнее. Дазай умеет различать грани его состояний. Ему внимательности не занимать, и потому он сам чуть свободнее распрямляет плечи и откидывается на спинку дивана. — Я расскажу тебе кое-что, Дазай-кун. То, что ты знать не должен. Я обещал Коё, но, думаю, она не была бы против, узнав, почему мне приходится раскрывать чужие тайны.              Дазай превращается в слух и снова напрягается. Он привык, что Мори доверяет ему больше остальных. Он даже знает, что Мори это делает, чтобы удержать его на коротком поводке. Мори его не боится, но опасается, и Дазай с ним солидарен. Иногда он тоже опасается чего-то безжалостно-тёмного у него внутри, расчётливого, хладнокровного.              — Две недели назад ты положил мне на стол отчёт о перемещениях Йошино, его пристрастиях и слабостях. А следом предложил план, в котором кто-то из Порта притворится шлюхой из борделя.              Дазай напрягается ещё больше. Интуиция ему подсказывает финал истории, но он раздражённо отмахивается от неё. Сейчас хочется поверить во что-то другое. Во что угодно. В любой абсурд, который Мори решит сказать вместо правды.              — Йошино нравились невысокие, светлокожие, изящные и с необычным цветом волос, — Мори перечисляет равнодушно, едва ли не загибая пальцы, и Дазай изо всех сил заставляет себя не сжимать судорожно зубы, не хвататься изо всех сил за обивку дивана, потому что знает — Мори наблюдает, отслеживает каждую его реакцию, делает выводы, чтобы потом, когда придёт время, воспользоваться полученными знаниями.              Дазай такой же, и потому не позволяет ни одной мышце на лице дрогнуть. Смотрит в ответ также холодно и нечитаемо.              — Вы подложили под него Чую? — где-то внутри что-то неприятно царапается. Дазай не на это рассчитывал, когда составлял план. — Почему именно его? Не он один подходит под описание.              — Он единственный, кто мог бы справиться и с Йошино, и с его охраной, если бы план провалился, — Мори наконец делает глоток остывшего кофе из кружки и прячет за ней кривую усмешку. — Но план сработал. И, честно говоря, Чуя-кун справился даже лучше, чем я ожидал.              Дазай проводит по губам языком и медленно втягивает воздух носом. Неудивительно, что Чуя реагировал так этой ночью. Неудивительно, что не дал зайти дальше. Неудивительно, что теперь не подпустит к себе Дазая, и все его планы можно перечеркнуть, скомкать и выбросить в мусорное ведро. Видимо, Накахара Чуя так и останется чем-то недостижимым, потому что Мори захотелось подложить его под клиента борделя, как настоящую портовую шлюху.              Опередил ли он Дазая, знал заранее, что так будет, или это просто случайность? Мысли и догадки вьются в голове, бьются друг о друга, но ни одна из них не кажется верной.              Снова поднявшись, Мори идёт к двери и только возле неё оборачивается, окидывает излишне прямую фигуру Дазая и снисходительно говорит:              — Если тебе станет легче, то насколько я знаю, Чуя-кун закончил раньше и ему не пришлось заходить слишком далеко.              Дазай резко вскидывает голову и с ненавистью — к Мори и к своему внезапно проснувшемуся собственничеству — осознаёт, что ему и правда легче.              — Но моя просьба в силе, Дазай-кун. Не нервируй его. Мне нужен сильный эспер, который умеет контролировать свои способности. Пока ты этому мешаешь. В двенадцать собрание комитета, не опаздывай.              Дверь закрывается с мягким щелчком, и Дазай наконец позволяет себе плавно стечь на диване, уставиться в окно и начать лихорадочно собирать в кучу всё, что на него навалилось снежным комом. Он прикрывает рукой глаза, скрываясь от слишком яркого солнца, и тщательно выстраивает новый план.              Он провалился. Опять. Это выводит из себя, но Дазай готов дать себе поблажку, потому что не обладал нужной информацией в полном объёме. Отказываться от Чуи он не хочет. Чуя становится навязчивой идеей, проедающей внутренности, и эгоцентризм Дазая не позволяет всё спустить на тормозах, отступить и увлечься чем-то — кем-то — другим. Чуя — чертовски невыгодная эротическая фантазия, но Дазай и не привык к тому, что судьба относится благосклонно к его истинным желаниям.              На часах почти десять, и Дазай, зевая и запрокидывая голову на спинку дивана, с тоской думает, что опоздать на собрание сегодня точно не получится, зато во время скучных переговоров будет время подумать о том, что делать дальше.                            Чуя стоит под душем так долго, что кожа на его пальцах морщится, а сам он едва дышит в облаках жаркого пара, заполнившего тесную ванную. Он изо всех сил скребёт себя жёсткой мочалкой, но избавиться от ощущения грязи не выходит. Хуже всего то, что Чуя спасается и оттирается не от прикосновений Дазая, а от его мыслей, от желания поиметь то, что уже заклеймили портовой шлюхой.              Сжав зубы и зарычав, Чуя бьёт по стене кулаком. Плитка жалобно трескается и несколькими крупными кусками падает на дно ванны. Чуя даже не обращает внимания, дёргает головой, раздражённо убирает с лица мокрые волосы и опускается вниз, подставляя голову под струи воды. Смыть воспоминания не получается.              Он злится на себя вплоть за реакцию, за вдруг поднявшуюся панику, за то, что повёл себя, словно и правда неопытная девственница, попавшая в руки старого извращенца из метро, начавшего лапать её в час-пик.              Он ведь знал, чем всё может закончиться, когда переступал порог квартиры Дазая. Знал и всё равно пошёл. А потом сам же и полез целоваться, охотно отвечая на ласки.              По-настоящему винить одного Дазая не выходит. В конце концов, он ведь не идиот, чтобы отказываться от того, что само идёт в жадные руки. В жадные, умелые и распаляющие желание руки. Чуя стонет и наконец выключает воду, с трудом разгибает заклинившие колени и выползает в комнату, падая на кровать. На то, чтобы высушить голову или хотя бы вытереться полотенцем у него нет ни сил, ни желания. Хочется залезть с головой под одеяло, как он делал в детстве, когда Арахабаки в нём бунтовал и вызывал ночные кошмары, и никогда не вылезать.              Только Чуе уже не восемь. И одеяло может спасти разве что от холода.              Он и правда ненавидит себя за глупую панику, поднявшую в нём воспоминания о Йошино, борделе и вкусе саке на чужом языке. Коё ещё той ночью предлагала поговорить, обсудить подробнее, убеждала, что будет легче, потому что всем в первый раз тяжело. Чуя тогда только поднял полный ненависти взгляд и процедил, что всё в порядке.              С Дазаем он встречается в этот же день — ближе к вечеру, в одном из коридоров, когда идёт в тренировочный зал, чтобы немного расслабиться. Дазай останавливается, увидев его, смотрит как-то излишне внимательно, и Чуя уже открывает рот, чтобы привычно послать его, но Дазай успевает заговорить первым.              — Прости, я погорячился сегодня ночью.              Чуя так и остаётся с недоуменно приоткрытыми губами. Дазай извиняется? Серьёзно?              — Думаю, виноваты адреналин и виски. Не стоит смешивать, — Дазай шагает к нему, оказывается почти вплотную и гладит Чую по щеке тыльной стороной ладони. — Адреналин, алкоголь и ты — вот, что может выбить меня из колеи.              Удивление уступает место раздражению. Дазай опять паясничает и дурачится, у Чуи чешутся кулаки, чтобы ему врезать. Но с изумлением он ловит себя на том, что на Дазая не злится. Вот так вот, по-настоящему, чтобы обвинить только его, спихнуть все грехи Вселенной и заявить Мори, что работать с ним один на один больше не будет, потому что Дазай лжец, лицемер и ублюдок, не понимающий слова «стой».              — Руки убери, — предупреждающе говорит Чуя и фыркает. Он думает, что Дазай снова не услышит его, снова начнёт гнуть свою линию, и тогда ему точно придётся влепить по наглой роже, но Дазай вновь удивляет, делает шаг назад и прячет обе ладони за спину.              — Не кипятись. Я извинился, — напоминает он. — Между прочим, искренне.              Чуя награждает его уничтожающим взглядом и идёт дальше. Как будто от извинений что-то изменится. Как будто от извинений время обернётся вспять, и Мори вдруг примет решение послать в бордель кого-нибудь другого.              Откинувшись на стену, Дазай смотрит Чуе вслед и кусает нижнюю губу и думает, что сделал правильный ход. Чуе нужно расслабиться и отвлечься, Чуе нужно потерять бдительность, лимит доверия Чуи нужно восстановить, а уже потом внедряться в личное пространство.              — Дазай, — спрашивал его как-то Ода. — Ты хочешь его, потому что он тебе нравится, или потому что он единственный, кто не дался тебе сразу, как ты попросил?              Он до сих пор не может ответить на этот вопрос. Путается в собственных эмоциях, в которых и без того с трудом разбирается, но Чую хочет. Всего, полностью, только себе. Именно поэтому он готов подождать, терпеливо наблюдать из засады в ожидании подходящего момента, чтобы выпустить когти.                            — Кто в курсе того, как ты убрал Йошино? — Коё отнимает от чётко очерченных помадой губ чашку. Чуя в ответ кивает, он сильно впивается в собственную чашку — так, что костяшки на пальцах белеют. Он хочет знать, кто ещё может внезапно захотеть воспользоваться его услугами. Даже мысль об этом раздражает лёгкие и желудок, и Чуя стремительно запивает злость горячим чаем, ошпаривая горло.              Коё ставит чашку на низкий стол, поправляет и без того идеально лежащий рукав кимоно и смотрит на Чую с осуждением:              — Неужели ты думаешь, что я позволила бы кому-то узнать об этом?              — А Дазаю?              — Тем более, Дазаю.              Коё недолюбливает его и даже не скрывает это. Дазай наступает всем на пятки, нависает невидимой и насмехающейся угрозой над каждым членом исполнительного комитета, которого могут выкинуть из его удобного кресла только, если Дазай чуть-чуть напряжётся. Но Коё не переживает за своё место, Коё просто не любит наглых манипуляторов, которые даже не стараются делать вид, что они кроткие овечки. Она признаёт способности Дазая и его талант, но ничто из этого ей не нравится.              — Я дала боссу своё согласие с одним условием: никто об этом не узнает. Не волнуйся, — Коё подливает ему в кружку ароматный чай и берёт с блюдца сладости, отправляя их в рот. Чуя чувствует накатившее облегчение и расслабляет выпрямленную при Коё спину, потому что та не выносит плохую осанку, и немного горбится. В этот раз подобная вольность ему прощается.              Чуя не может не думать о том, что Дазай не в курсе. Он возвращается домой на такси, смотрит через стекло на загорающийся огнями город и не может не думать, что у Дазая просто снесло крышу из-за собственных хотелок и гормонов, а не потому что знает о задании Чуи, которым не похвастаешься ни среди высших чинов мафии, ни среди рядовых, с которыми Чуя с большим удовольствием проводит время.              Почему-то становится смешно из-за того, что и Дазай, Великий и Могучий Дазай Осаму, гроза Портовой мафии, правая рука её босса — просто точно такой же юнец, у которого от воздержания ломаются все стопоры. Чуя прикрывает рот рукой, но короткий и сухой смешок всё равно вырывается наружу, и водитель такси смотрит на него с лёгким недоумением и вопросом. Чуя качает головой, расплачивается и выходит наружу.              На ковёр к Мори он попадает спустя несколько дней. В этот раз задание без Дазая — небольшая вылазка с отрядом. Мори смотрит поверх сцепленных в замок рук и доверительно сообщает:              — Возьмёшь на себя командование. Уверен, ты справишься.              Чуе сначала кажется, что он ослышался. Командовать операцией ему ещё не приходилось.              — Я… Да, благодарю вас, — он сгибает спину в поклоне, и Мори одобрительно улыбается. Когда они снова встречаются взглядами, он кивком отпускает Чую, но перед тем, как тот выходит, говорит:              — Ты, наверное, думаешь, что я отправил тебя к Йошино просто из прихоти, но это не так, — Чуя замирает, сжимает холодную дверную ручку и оборачивается к Мори в совершенно растерянных чувствах. Он вовсе не планировал поднимать эту тему. — Ты мне нравишься, Чуя-кун. Но есть вещи гораздо важнее моих симпатий: безопасность Порта и города. И если мне придётся сделать так ещё раз, то я сделаю. Я хочу, чтобы ты понимал это и не думал, что мне доставляет удовольствие отсылать в бордель одного из сильнейших эсперов, поклявшихся мне в верности. Принимать решения — это не просто те забавы, которыми развлекается Дазай. Иногда это сложнее, чем убить одного или даже несколько сотен человек.              На Чую внезапно обрушивает вся тяжесть смысла его слов. Он несколько секунд не сводит с Мори глаз, пытаясь осознать сказанное ему так, как нужно. Так, как Мори донёс. И почему-то выходит. Почему-то теперь легче смириться с тем, что пришлось пожертвовать гордостью ради достижения общей цели. В конце концов, Дазай топчет его самооценку каждый раз, когда они видятся, и он точно из-за скуки, а не для того, чтобы уберечь город от проблем.              — Я вас не подведу, — Чуя вновь склоняется в поклоне и выходит.              Задание он выполняет превосходно, отлично справляясь с командованием, и кладёт рапорт на стол Мори точно в срок, принимая в качестве компенсации одобрительный взгляд и кивок.                            — Посмотрите, какая важная персона — и без взвода телохранителей.              Дазай появляется словно из ниоткуда, наваливается на плечи сзади и жарко дышит на ухо.              — Я узнал тебя по шляпе и росту. В мире не так много карликов с отвратительным чувством стиля.              Чуя бьёт метко, но Дазай вовремя делает шаг назад и не даёт своему желудку прилипнуть к позвоночнику от удара локтя.              — Свали нахрен и не отсвечивай, — бурчит Чуя. Он устал, не спал всю ночь из-за множества бумажек, которые надо было заполнить, и только сейчас, когда часы показывали полдень, отправлялся в квартиру — наконец целую квартиру, пусть и выделенную Портом, — чтобы проспать желательно пару суток. Но получится только несколько часов.              В Порту опять неспокойно, жизнь кипит, и они готовятся к крупной сделке и постоянному сотрудничеству с гонконгской Триадой. Чуя внезапно сталкивается с обратной стороной работы, когда нужно не только убивать, но и ещё заполнять множество документов, сверять отчёты и копаться в архивах.              — Мы толком не виделись почти два месяца, — Дазай расстроено вздыхает снова где-то над ухом. — Я скучал, а ты опять разбиваешь мне сердце.              Чуя оборачивается к нему и смотрит со здоровой долей скептицизма. У него не резиновое терпение и совсем не стальные нервы, чтобы терпеть очередное шутовство Дазая, но он всё равно насторожённо замирает, видя, как Дазай сидит, кренясь назад, на перилах моста, на котором они так не вовремя оказались.              То, что Дазай совершенно точно больной и помешанный на суициде — это Чуя знает с самого первого дня знакомства. Он неоднократно предлагал ему помощь по сворачиванию шеи, перелому позвоночника и самоличном вливании отбеливателя для белья в глотку, Дазай ухмылялся, говорил, что его методы слишком безвкусные и разговор не продолжал. И ни разу Чуя лично не присутствовал при попытках лишить себя жизни. Кроме тех, когда Дазай лез под пули специально, чтобы заставить Чую нервничать и использовать в обороне больше сил, чем следовало.              — Если ты сейчас свалишься, я тебя вытаскивать не полезу, — предупреждает Чуя и мысленно пытается прикинуть, какое расстояние до воды и глубину реки, чтобы понять, есть ли у Дазая реальная возможность разбиться.              — Тогда пойдём на свидание? Кажется, так ты это хотел назвать, — в глазах Дазая пляшут черти, и у Чуи возникает моментальное желание сброситься вниз самому.              — Насколько я помню, в прошлый раз оно закончилось дырой в твоей стене. Уже успел сделать ремонт, хочешь потратиться на новый?              — Ты такой нелюбезный, — Дазай театрально вздыхает и разжимает пальцы на перилах. Порыв ветра слегка покачивает его тело, пока Дазай ещё умудряется балансировать на тонкой перекладине. — Может быть, когда я умру, ты будешь вспоминать обо мне теплее, чем смотришь сейчас.              Чуя не верит, что это действительно происходит с ним. Похоже на какой-то театр абсурда, потому что ни один человек, решивший покончить с собой, не будет устраивать такие показательные представления. Но Дазай — клоун-психопат, и он точно способен перед тем, как вздёрнуться на верёвке, вымотать все нервы зрителям. А потом ещё выйти на бис.              Внутри недовольно ворочается беспокойство, и Чуя упорно глушит его. Дазай со своим острым и болтливым языком дожил до восемнадцати, ударом об воду его точно не убьёшь, но взгляд цепляется за отвисшие от чего-то тяжёлого карманы чёрного, как обычно, идеально выглаженного пальто. Чуя подозревает, что заполнены они не леденцами, которыми Дазай кормит встречающихся на пути детей. Галька? Осколки кирпичей? Его собственное нервное расстройство?              — Кончай этот цирк. У тебя нет работы? — мысленно Чуя уже прощается со сном и теперь хочет хотя бы просто кофе.              — А у тебя нет сердца, — Дазай широко улыбается и, качнувшись ещё раз, падает вниз.              За две секунды до этого Чуя обещает себе, что ни в коем случае не прыгнет следом, не станет вытаскивать его, позволит утопиться и скажет Мори, что ничего не видел. Или не успел. Может быть, он наденет траур и раз в год будет ради галочки приносить белые лилии на кладбище. Маловероятно, но может быть.              За две секунды до того, как Дазай летит в воду, Чуя хочет столкнуть его лично, потому что план идеален, а его нервная система изрядно расшатана недосыпом. Но все обещания разом вылетают из головы, и Чуя прыгает следом, даже не успев обдумать новый план и собственную мотивацию.              Дазай камнем идёт на дно, Чуя глотает слишком много воды, но с помощью гравитации вытаскивает их на берег и долго отплёвывается, упав на землю. Дазаю хоть бы что, он лежит на боку и наблюдает за растрёпанным, промокшим и очень злым Чуей. Чуя, откашлявшись, валится на спину, смотрит в ясное солнечное небо и уже жалеет, что позволил рефлексам взять верх над разумом.              — Ты не умеешь плавать, — говорит Дазай сбоку. Чуя чувствует на себе его лукавый взгляд и думает, что он очень гармонично будет выглядеть с белыми лилиями на кладбище, топчущимся по могиле Дазая.              — Заткнись.              — Ты серьёзно использовал гравитацию, чтобы вытащить меня из лап смерти?              — Если ты не заткнёшься сейчас, я засуну твою голову обратно в реку и не вытащу, пока твои лёгкие не заполнятся прогнившей водой.              — Чуя.              — Что? — он оборачивается и замирает, замечая у Дазая то выражение лица, которое не видел ранее: расслабленное и мягкое. По спине бегут мурашки вовсе не от ветра, пробирающегося под промокшую одежду.              — Ты красивый.              Чуя стремительно краснеет и надеется только на то, что солнце слепит достаточно ярко, а Дазай слишком сильно ударился головой, чтобы заметить вспыхнувшее лицо.              — Если ты ещё раз попытаешься умереть на моих глазах, я сам убью тебя, ясно? — он пинает Дазая в ногу, отворачивается и закрывает глаза.              Слева слышится какое-то копошение, Чуя старается не реагировать, потому что с него на сегодня точно хватит. Ещё какой-нибудь выкрутас — и он лично закажет Дазаю урну для праха, которую Мори поставит в свой кабинет как тотем.              — Чуя, я тебя сейчас поцелую, — дыхание Дазая оказывается непозволительно близко — прямо на губах. Чуя распахивает глаза, но ответить не успевает, потому что его губы накрывают чужие.              Чуя постоянно забывает, что рядом с Дазаем нельзя расслабляться. И каждый раз попадается в ловко расставленную ловушку, но сейчас несмотря на одномоментное протестующее мычание, всё равно не скидывает его с себя, а позволяет проникнуть языком в рот и столкнуться с его собственным.              Дыхание иссякает в лёгких очень быстро, Чуя давит на грудь Дазая, заставляя отстраниться, и шумно втягивает воздух через рот.              — Всё, хватит, — он не хочет продолжения, хотя руки Дазая уже начинают вольно гулять по его телу. Мокрая одежда неприятно липнет к коже, и Чуя ёжится от холода.              Во-первых, они на улице, и их может увидеть любой, кто решит посмотреть с моста на водную гладь. Во-вторых, если они продолжат, то всё наверняка закончится так же, как и в прошлый раз. Чуя до сих пор не уверен по поводу своих реакций. Он честно хотел проверить, но точно не с Дазаем. И точно не после того, как вытащил его из реки, поведясь на глупую ловушку.              Дазай на удивление послушно отодвигается и выглядит настолько довольным, что его снова хочется ударить.              — Выпьем кофе? — предлагает он, поднимаясь на ноги и протягивая руку Чуе. Говорит так непринуждённо, будто бы не он целовал его несколькими секундами ранее, а до этого не он пытался утонуть, заполнив карманы камнями. Чуя пытается не размышлять, что бы делал Дазай, если бы не встретил на мосту его. Прыгнул бы без театрального представления перед этим? И кто бы ему помог?              Вместо этого он с сомнением смотрит на протянутую ладонь, закатывает глаза и позволяет вложить свою руку в чужую, чтобы помочь встать. И сразу же ставит условие:              — Ты платишь.