Wife, mom & boss

      Вокруг слишком светло от солнечного света, комната почему-то кажется в разы ярче и насыщеннее оттенками. Он садится на потрёпанном фиолетовом диванчике, сам такой же потрёпанный, сонный, голова непонятно-воздушная. Заторможенно оглядывается: по поверхности столика разлито вино, на полу валяются треснутый бокал, бутылка и одежда, а мягкая бархатная обивка дивана перепачкана белыми разводами. Рядом спит Чонгук. Тэхён скользит взглядом по виднеющимся из-под пледа прессу, груди, по покатым плечам. По умиротворённому лицу и растрёпанным волосам. Альфа дышит размеренно, мягкие губы искусаны, родинка и шрамик на прежних местах, видно немного щетины. Нагое совершенство.       «Лишь бы этот сон не кончался никогда… Здесь слишком хорошо». Хорошо вот так вот просто чувствовать Чонгука рядом, разглядывать его и вспоминать, как вчера было потрясающе, как потрясающе было в их совместном прошлом. Хорошо ощущать природный запах кедра повсюду, в особенности — на себе.       Лучи солнца отблёскивают от чего-то за окном ещё ярче, светят прямо на чоново лицо. Тэхён судорожно шепчет про себя «нет-нет-нет» и тянется рукой, чтобы отбросить тень. — Что ты делаешь? — хрипит Чонгук и тоже садится, спуская одну ногу на пол. Всё-таки проснулся. — Я… Боже… Вот же… — закрывает ладонями глаза в попытке спрятаться от цепкого взгляда.       Его, такого открытого, ударившегося в ностальгию и сожалеющего о своих ошибках, сейчас Чонгук с лёгкостью может растоптать метко брошенным словом. И минет, и секс показали, как могло бы быть замечательно вместе. Если в этом и заключался план отмщения, то он удался. — Тэ-Тэ, можно тебя поцеловать?       От такой формы имени в груди становится больно. Тэхён позволяет себе открыто всхлипнуть и, наспех стерев слёзы, смотрит на альфу с упрёком. — Если ты играешь, то браво. У тебя отлично получается.       Чонгук двигается ближе, снимает кольцо, кладёт его на столешницу, после обхватывает щёки своими тёплыми ладонями и заявляет спокойным и ровным тоном: — Я свободен. Штампа в паспорте нет. Свидетельства о браке тоже. В квартире живу один. Весь этот спектакль — развод тебя. Жестоко. Знаю. Но ты обошёлся со мной не менее безжалостно. Только вот я не уйду.       Хочется верить. Тэхён гибнет под этими чёрными омутами, слёзы снова катятся по щекам и оседают горько-солёной плёнкой на губах. — Гадёныш, — слетает само собой. Совершенно беззлобное. — Так мне можно тебя поцеловать? — в том, как Чонгук закусывает нижнюю губу, даже виден проблеск застенчивости.       Тэхён подаётся вперёд и заглушает очередной всхлип поцелуем. И всё в этот момент кажется таким правильным и целым, будто бы душа, разбитая, как бокал, на множество осколков наконец обретает целостность. Хочется испытывать это ощущение как можно дольше, хочется раствориться в нём без остатка.       Время вновь теряет свою силу. Тэхён тонет в реке наслаждения, уже лёжа под крепким телом. Боязливо трогает Чонгука в попытке удостовериться, что происходящее не сон или мокрая фантазия съехавшего с катушек мозга, а самая реальная реальность из всех. Губы ноют, пальцы дрожат, цепляясь за чонову спину.       Чонгук вдруг отстраняется, ведёт губами по подбородку, облизывает кадык, а потом тянется к жилке на шее и ставит засос. Спускается по телу ниже, вылизывает будто каждый сантиметр и родинку, не останавливается ни на секунду. Тэхён заводится от предвкушения. Дышит жарко, губы раз за разом пересыхают от выдохов, а податливое разгорячённое тело само жмётся ближе к чужим ласкающим губам. — Ты простишь меня когда-нибудь? — Уже давно простил, — уверенно произносит Чонгук, съезжая к паху и смотря исподлобья многообещающе.       Проводит языком от головки по всему члену, мошонке и скользит в промежность. Сначала вылизывает скромно, однако довольно скоро всё превращается в процесс, который может гордо носить название римминг. Просыпается неизведанное до этого момента чувство уязвимости от того, как жадно Чонгук вылизывает, не отвлекаясь на передышки. Настойчиво проталкивает язык внутрь как можно глубже, уничтожает своим ртом, превращает в стонущее амёбное нечто. Тэхён матерно стонет и подмахивает в погоне за ещё большим удовольствием, и когда альфа внезапно отстраняется, то просит: — Чёрт, нет… стой… вернись… пожалуйста.       Так чертовски пусто внутри, практически невыносимо, поэтому Тэхён самовольно вводит в себя пальцы, пошло хлюпая смазкой. Чонгук окидывает взглядом, от которого хочется скулить, и нависает сверху. Член у него стоит колом, головка слегка блестит от предэякулята, лицо раскраснелось. Быть причиной такого заведённого состояния очень-очень волнительно, внутри всё вздрагивает и начинает жечься. Похоже, со спутанными волосами, горящими щеками, блестящим от возбуждения взглядом и пачкающим смазкой живот членом Тэхён выглядит сейчас, как ёбаный пиздец.       Альфа нависает сверху, Тэхён скрещивает ноги за спиной, призывая не томить, и тот на плавном толчке произносит одно единственное слово, от звучания которого исчезают все оставшиеся страхи: — Мой.       Тэхён не замечает, как слёзы начинают катиться по щекам опять. Настолько ошеломлён приятным тёплым чувством в груди, что для него в данный момент существует лишь сильное тело его альфы, чистое удовольствие, тахикардийное биение сердца и невероятный запах кедра. Он царапает взмокшую спину, прогибается в пояснице от особенно глубоких и приятных толчков, течёт сильнее от порыкиваний в губы.       Чонгук двигается сладко, пробует разные углы и поглощает стоны, подпитываясь всецелой отдачей. Считывает реакции, запоминает их, даже периодически дразнит: замедляется, блокирует вскинутые бёдра, ждёт, пока тэхёнов взгляд с недовольного изменится на умоляющий, затем снова плавно и максимально глубоко входит, вжимая в бархатистую обивку, и начинает ритмично втрахивать. И снова по кругу.       Тэхён теряется в пространстве, изливаясь себе на живот с протяжным стоном. Всё происходящее будто становится непонятной абстракцией. Кончая следом, Чонгук вгрызается в плечо намертво, утробно урчит.       Без понятия, как долго Тэхён плавает в почти болезненном блаженстве, пока душа не возвращается в тело. Вполне возможно, даже отключается на пару минут.       Чонгук аккуратно касается красных отпечатков своих ладоней на тэхёновых бёдрах, которые к вечеру или к завтрашнему утру станут синяками. Другой рукой крепко и уверенно придерживает за поясницу, не позволяя свалиться с дивана. И шепчет: — Прости. — Тебе не нужно извиняться ни за что. — Ты простишь меня, если я скажу, что давно не девственник? — Чонгук сразу же отводит взгляд и лишь через несколько секунд набирается смелости посмотреть на реакцию. — Гук-и, я всё прекрасно понимаю, — ни гнева, ни молчаливого укора, ни даже разочарования. — Но с тобой всё настолько ярко, будто впервые, — Чонгук обнимает за талию ещё крепче и выглядит настолько открытым и уязвимым в момент признания, что в районе сердца стремительно заливает теплом.       Он вел себя, как нерушимая скала, сама Сила и Уверенность, а внутри всё-таки был страх, что не простят и оттолкнут снова. — Тэ, не плачь. — Это труднее сделать, чем ты думаешь, — Тэхён жмётся ближе, утыкается носом в шею, осыпая кожу ленивыми успокаивающими поцелуями. — Как долго ты в Пусане? — Около двух месяцев. Приехал к тебе целенаправленно. — Как ты справился после моего ухода? — Было больно. Мучился, как и ты. Когда приехал в квартиру и не застал тебя там, даже пробил экран телевизора в гостиной стулом. Я купил новый, не переживай. Ужасно бесился на всех, но потом остыл, всё взвесил. Попытался мыслить трезво и понять мотивы твоего поступка. Пазл почти сложился, остались некоторые детали, которые я всё-таки заставлю тебя прояснить. — Твой папа… — Знаю. Он признался, что писал тебе те сообщения. Я устроил им незабываемое представление тогда. В благодарность за разрушенные отношения врезал отцу и ушёл. Стал зарабатывать сам. Чимин, Намджун и Сокджин здорово помогали. Я очень им благодарен. — А сейчас? — Я с ними не общаюсь. Но они, видимо, чувствуют свою вину, поэтому одобрили мой запрос на устройство в их Пусанский филиал. И по этой же причине никто не уволил тебя.       Тэхён ошибся, думая, что они помирились. И понятия не имел, в чьей компании, оказывается, работает уже столько времени.       Чонгук привстаёт на локте, скользит томным взглядом по шее и целует поставленную метку, с наслаждением снова шепча: — Мой.