"Laguna solare"

Я дал себя увести. И вот теперь мы сидим в нашей маленькой кухне. Вернее, не так. Я сижу на высоком хромированном табурете (хозяева домика предпочитают хай-тек) и наблюдаю за Алексом, который только что ловко почистил рыбу. - А какой тебе нужен толк от меня? Я пьян и доволен жизнью, - Ал смеётся, встряхивая отросшей челкой, откидывая её в сторону от лица. - Да я сейчас и цукини тебе не доверю почистить. Ты в говно! – и он снова хохочет, но не обидно, а, скорей, поощрительно. Тёрнер прав на все сто. Мы постепенно и неотвратимо добиваем бутылку виски. Но не из бара. Ал купил по дороге домой «Monkey Shoulder»*, поржав предварительно и сказав, что не только в названии дело. И теперь кухня благоухает не только рыбой, но и бананом и солодом. А во рту у меня вкус апельсина и мёда. Алисия отзвонилась и, прощебетав что-то о Liverpool Fashion week *, велела её не ждать. А я и не жду. Наоборот. Я, чёрт меня побери, только рад, что она не приедет. Перспектива остаться с Тёрнером наедине меня оглушает. Ал постоянно себе напевает тихонько под нос, будто бы сочиняя мелодию или слова. - Как ты делаешь это? - я восхищённо за ним наблюдаю, и отборочный матч для меня не имеет сейчас никакой ценности. - Что? - он оглядывается на меня и смотрит вопросительно и непонимающе. - Как ты сочиняешь все эти слова и мелодии? - Главный источник моего вдохновения – настроение, тон. Понимаешь? - Алекс мгновенно становится собранным и серьёзным. Видно, что то, что он говорит, для него важно. - Слышал "The Smiths" ? Я хочу писать музыку, которая заставит другого человека чувствовать себя так, как чувствовал себя я, слушая их - ну, повлияет хоть на кого-то... Он хмурит задумчиво брови. Я внимательно слушаю, забывая про свой стакан. Мне интересно и отчего-то тревожно. Ал мне доверяет самое сокровенное. - А Roots Manuva? Мне вот нравится, как рэперы умеют рассказывать эти истории. Я им восхищаюсь. Люблю, как он говорит о будничном и земном, но всегда под странным углом... Или The Strokes. Ведь бывает, что попадается группа, которая приходит к тебе лет в четырнадцать или пятнадцать, и умудряется задеть как-то правильно, и меняет твой взгляд на жизнь. Я однажды купил диск со скидкой, The Songs of Leonard Cohen. Чертова "Suzanne"*, какая же песня! - Ал в восхищении застывает. И я тоже молчу, как зачарованный, словно боюсь спугнуть его с этой волны откровения. Он вдруг меняется разом, вынырнув из своих мыслей, и снова мне улыбается как-то трепетно и тепло. - Слушай, Майлз. Я точно знаю, что тебе будет по сердцу! И он хватает в ладонь злосчастный цукини, прижимает к губам и поёт в него, как в микрофон. Я смеюсь поначалу. Какой он забавный и одновременно милый. Трепло, выпендрёжник, позёр. Но вскоре я замираю, заслушавшись в изумлении. - «Да, ты порочна и сладка, затянута в чёрное, не оглядываешься назад, и я люблю тебя...» Я поражён. Откуда он знает? Он изучал меня или чувствует так же, как я? Ал выводит: «Ты порочна и сладка, оо-еее» - и его голос волною мурашек бежит по спине. «Ты стройна и слаба. У тебя хватка гидры. Ты грязная конфетка, и ты моя девушка» - низко-низко... Во мне всё дрожит. Я восхищён и возбуждён одновременно. - «Займёмся любовью, «ударим в гонг», - и он прикрывает глаза и тянет мне через стол цукинистый микрофон, прогибаясь назад, отводя руку в сторону, чуть присев и расставив ноги, выпятив круглый зад в немыслимо пошлой, но бешено сексуальной развратной позе. Он ни секунды не сомневается – я подпою. Самоуверенный сукин сын. Но я не могу не поддаться его обаянию и подпеваю: – «Займёмся любовью. Займёмся любовью, «ударим в гонг», займёмся любовью»... Ал резко ко мне поворачивается. Смотрит словно бы в изумлении, будто не веря тому, что услышал. - Майлз! Ты потрясно поёшь! - и он так решительно, быстро и вёртко ко мне приближается, огибая, прогнувшись вбок, стол, что я немного теряюсь от неожиданной прыти. Тёрнер подходит и тянет меня за плечо, непререкаемо заставляя подняться. Он рядом. Вплотную. Совсем уже близко. Я чувствую жар его тела. Он очень горячий и явно болен, но я не хочу тормозить. Не сейчас. Ал небрежно отбрасывает бедный овощ. – Спой со мной, Ма. Это «Мааа» плавит меня, словно масло, забытое под жаркой и яркой лампой. Всё что угодно, мой бро. Всё, что хочешь. Чего пожелаешь. Ал меня обнимает за плечи и словно бы вдруг целует. Дышит мне прямо в рот, и я пью это. Я дышу дыханием друга. Мёд. Апельсин. Тёрнер. Скотч. - «Ты собрана, как автомобиль. Ты в ореоле алмазной звезды на твоей кепке»... - мы поём, почти прикасаясь губами. Он меня приобнял чуть сильнее, и я тычусь придурочно носом ему в скулу. Я дышу им. Он улыбается так восхитительно. Я улыбаюсь в ответ. Я хочу его губы и рот. Так желаю, что сердце заходится бешено. Я хочу поцелуя. Хочу его так, как не желал ничего в своей жизни. Я не могу. Не в моих это силах - сейчас удержать себя. Нет. Не сегодня. И я прикасаюсь, легко, невесомо... Ловлю его выдох, вдыхая. Не ожидаю удара. Он не сделает. Он не станет. Не будет бить меня лбом в переносицу. Не меня. Не сейчас... И он не бьёт. Не дёргается, не вырывается. Позволяет коснуться собственных губ. - Маа... Ты понимаешь, что делаешь прямо сейчас? - шепчут губы мне в губы. Он продолжает мне улыбаться, но смотрит больнО и тревожно. - Не особо, - я трясу головой, боясь хоть на миг оторваться от этого рта. Это совсем не то, что мне нужно сейчас. - А я понимаю. И если завтра ты вспомнишь – ты пожалеешь. Ты пьян. Ты себя не простишь. Жаркий, горячечный шепот Алекса звучит убедительно, но, противореча словам, он не отдаляется, будто давая мне шанс всё решить самому. И я решаю, чёрт меня побери. Снова касаюсь губами краешка желанного рта. Нежно-нежно. Я точно откуда-то знаю, что с ним по-другому нельзя. Губы скользят по губам, и он прикрывает в истоме глаза. Ему нравится. Я это чувствую и обнимаю худую талию. Тяну его ближе. Он позволяет прижать себя бёдрами к бёдрам, и я чувствую тут же его возбуждение. Он меня хочет. Он хочет меня! И осознание этого факта меня поражает настолько, что я замираю, прижавшись к нему. Алекс тут же распахивает глаза. Дева Мария!.. В них столько боли и столько страсти. Я каменею. Худое, стройное, хрупкое тело дрожит у меня в руках. Алекс, словно бы выйдя из комы, вдруг дёргается, вырываясь. Он задыхается, толкает меня в грудь ладонями, выворачивается из объятий. - Хватит, Майлз. Я не могу позволить себе всё испортить. Прости. Это я виноват... Он сбегает за стол, словно ставя рубеж между нами, и отворачивается к столешнице, на которой разделывал наш будущий ужин. Наваливается на неё, упираясь расставленными ладонями, и опускает голову. Я не могу на это смотреть. То, как он дёргано дышит, приходя в себя, как дрожат его плечи и руки, меня убивает. Это моя вина. Не его. Это точно. И я не могу удержаться. Опять. Подхожу со спины и обнимаю его, обвивая руками дрожащие плечи и грудь. Упираюсь лбом ему в спину между худых лопаток. Чувствую, как колотится его сердце в груди. Что мне сделать, чтоб всё исправить? Не знаю. Я не жалею о том, что случилось. Ни капли. Я хочу всё повторить. - Майлз! Оставь меня одного! Я прошу тебя! - слышу непререкаемый хриплый и нервный шепот. – Иди. Там футбол. Я приду к тебе позже. Пожалуйста. Он всё решил за двоих. Это ясно и так окончательно, что у меня словно бы сердце остановилось мгновенно. Мне физически больно от этих слов. У меня ноет в груди так чудовищно, что я выть готов. Не могу его отпустить. Не отпускаю. Тёрнера так трясёт, что я пугаюсь, что стану причиной истерики или сердечного приступа. И я сжимаю его сильнее. - Кейн. П-прошу, ух-ходи. Ты же всё понимаешь… Дай мне хоть намёк на наличие с-самоуважения и достоинства. Я никогда раньше не слышал, чтобы этот позёр и задира так говорил. Ему как будто страшно, и он заикается. И я выпускаю его из своих рук. Он же меня попросил... Я не чудовище. Он не хочет моих объятий. В гостиной я именно что тупо пялюсь в экран телевизора. Я не вижу игру. Алкоголь как-то разом меня отпустил. Я не гей. Даже в шутку я никогда бы представить не мог, что захочу поцеловать парня. Это неправильно, но так потрясающе сладко, что низ живота пронзает мучительной тянущей болью. Это же Алекс. Мой бро. Он хотел поцелуя. Хотел, чтобы я сделал это. А потом оттолкнул меня. Как он смотрел… Этот взгляд… Эта дрожь… Как он смотрел поощрительно на меня, почти обнаженный, в первый день нашей встречи… Как я пожирал его взглядом… Что ты сделал со мной, Алекс Тёрнер? И что было бы дальше? Потом? Если бы он не вырвался и не прогнал меня? Что?.. Тут же я вспоминаю длинную шею и трогательные ключицы в растянутом вырезе старой футболки. Дева Мария, я точно знаю, что я бы не смог остановиться. И эта мысль меня не пугает - наоборот, возбуждает настолько, что… В общем, я понимаю, что я попал. Всё это время я чутко прислушиваюсь машинально. На кухне царит тишина. Но вот наконец я слышу быстрый и ровный стук. Нож стучит по доске. Ал пришел в себя. Взял себя в руки. И меня накрывает лавиной обида, горькая, как хинин. Как быстро он успокоился! Я разочарован настолько, что почти готов подорваться, вернуться и снова его обнять. Только его «ух-ходи» меня не пускает. Слышу звук закрываемой дверцы духовки. Не отрываясь, смотрю на дверной проём. Он же мне обещал, что придёт. - Майлз. Выключи через сорок минут. Я спать. Голова... - он лишь мелькает в дверях и не задерживается ни на мгновение, только быстрый шорох шагов вверх по лестнице. Вот и всё. Я один. И это настолько невыносимо, что меня сносит с дивана. Какие там сорок минут? Он издевается? Я влетаю на кухню. К чёрту всё. Выключаю плиту и оглядываюсь по сторонам. Где-то же был аспирин. Мне нужен повод к нему подняться. Вот он. Нашел. У Алекса на чердаке я был только раз, когда мы тащили, хохоча и толкаясь, взятый из гостевой спальни матрас. Так уж сложилось между нами, что мы уважали личное пространство друг друга. Он никогда не заходил в нашу с Алисией спальню, а я к нему на чердак. Вот синьорите Гравино было начхать на такие излишние душевные тонкости и изыски. Она вечно зависала у Ала, и я поражался тому, сколько можно болтать беспрерывно. И вот сейчас я поднимаюсь по узкой лестнице, нестерпимо волнуясь. Что мне сказать? Ал сидит, вытянув длинные ноги, на застеленном одеялом матрасе, который он приспособил, подняв повыше на собранный из подручных средств самодельный каркас. Он весь взъерошен и смотрит зло и настороженно. Видно, лежал, но, услышав, что я поднимаюсь, уселся. Он весь - натянутый нерв. Это видно. - На, - я протягиваю стакан с разведённой шипучей таблеткой. - Выпей. Тебе это нужно. И он, поколебавшись немного, берёт его у меня. Его пальцы заметно подрагивают. Я стою и смотрю как он пьёт, затем забираю пустой стакан, отставляю его, не глядя, и сажусь рядом с ним. Он заметно вздрагивает от моей вольности. - Хочешь забыть то, что случилось? Я на него зол ужасно, и, наверно, вопрос звучит очень грубо. Алекс молча кивает несколько раз и сверкает глазищами из-под волос. - Ладно. Согласен. Ты в своём праве. Забудь. Я по-хозяйски тяну к нему руку, убираю длинную челку и трогаю пальцами лоб. Он не противится. - Ал. У тебя жар. Ты, похоже, серьёзно болен. Спать ложись. Я побуду с тобой. Я не спрашиваю его мнения. Делаю так, как хочу, так, как считаю нужным и верным в этот момент, и мой бро послушно укладывается на кровать, отворачиваясь от меня. Я укутываю его краем одеяла. Он сейчас точно не станет при мне раздеваться. Ну и пусть. Я встаю и гашу настольную лампу, что является единственным источником света на чердаке, не считая луны, настойчиво пробивающейся сквозь тучи, и ложусь рядом с ним. Обнимаю его за тонкую талию, закутанную в одеяло, и прижимаю к себе, к животу, груди, сердцу. Первый раз за свою шальную и непутёвую жизнь я молюсь. Я прошу. Я нижайше Ей мысленно преклоняюсь: "Дева Мария, отдай мне его жар и его боль. Если кто-то из нас должен быть болен – пусть это будет не он. Если Всевышний вдруг засомневается, убеди его сделать правильный выбор. Любая беда – для меня. Только не для него." С этой молитвой я засыпаю. ***** Утром я просыпаюсь один и мгновенно вдруг понимаю, что Александр свалил. Выпутался из моих объятий под утро тихонько. Всё же я был вчера пьян и не почувствовал. Блять. Я лежу и разглядываю потолок чердака. Раньше тут был бардак, но Алекс обжился. Повыбрасывал всякий хлам и расставил по стеллажам забавные старые вещицы, принадлежавшие, видно, ещё прабабкам хозяев домика, и теперь тут уютно. Он уехал. Сбежал. Не решился встретить этот рассвет рядом со мной. В доме тихо, и я вдруг понимаю, что не знаю его адреса в Бромборо. Я не спрашивал – он не сказал. Я не знаю о нём ни черта. Этот только с виду покладистый, обманчиво мягкий, вежливый и в то же время редкая бестия и оторва, гордый парень с севера Англии меня покорил и заморочил настолько, что я, похоже… - Майлз хренов Кейн! - слышится низкий, вибрирующий, родной простуженный голос из кухни. Хлопает дверца духовки, и я, вздрогнув всем телом, подскакиваю на матрасе. - Ленивый ты сукин сын!! - голос Тёрнера всё набирает и набирает обороты. – Неси сюда свой тощий зад! Я улыбаюсь, как идиот. – Для кого я все пальцы себе исколол?! Что, холодильник - это так сложно?! И меня сносит с матраса. Я просто скатываюсь с узкой лестницы и врываюсь на кухню. Ал стоит и укоризненно смотрит. Он не уехал. Остался. Он не сбежал! – Ну чего ты?... Он замирает, очевидно, весьма удивлённый моим не совсем адекватным видом. Он опять босиком – упёртый засранец. Я бросаюсь к нему и, не раздумывая, обнимаю за плечи, отчаянно прижимая к себе. Тут же, мгновенно, в ответ меня обвивают сильные руки. - Что случилось? Ты как будто привидение увидел! - он тревожно заглядывает мне в глаза. Волосы снова лезут ему в лицо, и я их убираю дрожащими пальцами. - Я подумал, что ты уехал... - бормочу я невнятно, но честно, целуя его потный горячий висок. - Ты что, испугался? А я тут подумал – к чёрту всё! - говорит он серьёзно, глядя мне прямо в глаза, не моргая, и тянется за моим поцелуем.