Часть 3
28 июля 2019 г., 14:56
Принятие собственных сил — это трудно, особенно когда они преходящи, а не ты родился с ними и учишься обуздывать мощь с ранних лет. Принятие своего бессилия — это едва ли возможно, особенно в таких условиях. Условиях, когда ты не можешь ответить себе ни на один вопрос правдиво, потому что не хочешь верить в правду, которая и есть твоя реальность.
Обманываться легко, ещё легче грешить на себя и не пытаться что-либо сделать. Не пытаться хотя бы малость усилий приложить к изменению этой пресловутой правды. Стефан раздумывает над сказанными недавно словами Питера. Малец, казавшийся таким разбитым всеобщим, но больше личным горем, имевший близкий контакт с Тони, выглядел действительно подавленно, но он…
Спешил жить.
Будто бы надеялся, что путешествие по Европе решит его внутренний конфликт, изменит мир и просто выгонит жарким порывом ветра стылое ощущение, задержавшееся в груди.
Стефан не понаслышке знает, что от самого себя не убежать. Знает это так же хорошо, как и то, почему его руки до сих пор дрожат. Или то, почему Тони Старк лежит в земле, покуда сам он расхаживает по ней.
Святые истины, которые не опровергнуть никакими доводами, аргументами и сладкими мечтами, приходящими не только наяву, но и во сне.
Глухие шаги раздаются по холлу Санктума, Стефан следует к Ликам Смерти, не зная, что собирается делать. Хотеть сделать и сделать в итоге — совершенно разные вещи, особенно если не спишь четверо суток кряду. Он вздыхает. Подносит ладонь к лицу и дрожащими пальцами потирает мешки под глазами, пытаясь придать себе хоть какой вид, вместо болезного.
Словно картинка решит проблему недосыпа. Краше всё равно уже не стать, но, увидь его сейчас Вонг или тот же Паркер, можно было бы нарваться на косые взгляды. Конечно, малец не рискнул бы выказывать волнение, но Вонг охватил бы заботой и наложил сонные чары.
Он проводит указательными пальцами по верхнему веку, слегка надавливая, заставляя себя думать, и сжимает виски большими, крепко жмурясь. Что, если возможность альтернативных реальностей не такая уж и глупая вещь? Если есть вариант вернуться в прошлое; да, конечно, физика для него тёмный лес, а квантовая физика и подавно, но он ещё тогда знал, что именно Тони раскроет секрет загадочной и непостижимой машины времени, значит, есть возможность создания разветвления одного из событий прошлого.
Некое раздвоение. Клонирование вероятностей. Что, если тогда на Титане он вообще ошибся? Просто не углядел тот вариант, где Тони мог бы остаться жив? Может, тот поиск был слепым и спешным? Не пори горячку.
В таких тонких материях, как время, сложно ошибиться.
Ты не мог.
Правда или заверения в возможной оплошности?
Что, если такой вариант всё же был, но остался просмотренным и погребённым под толщей боли, вины и сожалений.
Ты здесь, сказал он ему тогда. Всё в порядке, ты здесь. Как будто от положения Тони относительно земли, пусть и другой планеты, зависело его будущее. Почему, ну почему он не предусмотрел собственную жизнь после этих событий. Почему не нашёлся с решением проблемы после потери.
Следует научиться разбираться в физике? Или в жизни после Тони Старка?
Дерьмо.
Ты просто чёртов волшебник. Гений в своей стезе. Ты не гений, у которого разум заточен на точные науки. Ты вовсе не Тони.
Стефан судорожно вздыхает. У него ком в горле размером с Аляску, и так сильно хочется прочистить горло, но.
— Док, эй, вы в порядке? — голос мальца разносится эхом, отдаётся в ушах набатом и заставляет вздрогнуть, резко обернувшись.
— Не нужно подкрадываться ко мне со спины, тем более в моём доме, — отрезает Стефан, коротко взмахивая кистью. Выдыхает, замечая опущенную голову, но упрямый взгляд, и сменяет гнев на милость после секунды раздумий. — Я в порядке. Просто задумался… о своём.
— Когда у вас это выражение лица, вы думаете вовсе… не о своём.
Стефан ловит двусмысленный намёк и язвительно тянет углы губ, становясь похожим на загнанного зверя. Он размышляет, как сильно похож на ошалевшего от потери любовника, и понимает, что сильно. Слишком сильно.
— Тебе не следует копаться в моей голове, в моих реакциях и пытаться наладить со мной контакт таким образом, Питер.
Его слова режут воздух, раскачивая его и распаляя затаённой злобой на всё вокруг. Почему этот маленький гений, дружелюбный сосед имел возможность быть с ним столько, сколько ему хотелось? Почему все эти обстоятельства сложились не в пользу самого Стефана?
Глаза сужаются, а ноздри раздуваются. Он ощупывает взглядом тщедушное тельце, которое может лишить жизни по щелчку пальцев, и смаргивает ужасающее наваждение, когда Питер делает шаг.
О чём, чёрт тебя возьми, ты думаешь.
Он бормочет что-то неразборчивое, цепляется пальцами за стеклянный бок, охраняющий артефакт, и прикусывает щёку изнутри.
— Я не хотел тебя огорчать, но ты выбрал не самое лучшее время для визита.
Питер сжимает в ладонях маску своего альтер эго, мнётся с ноги на ногу, а потом говорит:
— Я хотел попросить у вас совета. Знаете, у меня есть план, план по… завоеванию девушки, и я просто… не знаю, как всё это воплотить в жизнь.
Стефан досадливо ухмыляется. Докатился. Подрабатывает нянькой на безвозмездных началах, а теперь вот даёт советы подросткам в пубертатном периоде по устроению своей личной жизни.
— И что же ты хочешь от меня услышать? — Он поднимает взгляд, стягивая с плеч Леви и отпуская его от себя. Взмах руки — и перед ними два кресла и стол, на нём две чашки с любимым ромашковым чаем; если откажется, тем лучше, нет — значит, такова судьба.
— Хочу? — Питер непонятливо моргает и усаживается в кресло, заменяя маску кружкой с горячим чаем. Наверное, надо было сделать ему какао. Или что там пьют дети, думает Стефан и садится напротив. — Она… странная. Прям как я. Думаю, я хотел бы понять, как себя с ней вести и что вообще делать.
— Для начала нужно отказаться от каких-либо планов и перестать быть нюней. Будь собой, и этого будет достаточно, если она в тебе заинтересована.
— А если нет?
— Что значит «нет»?
— Это значит, что я не такой, каким вы меня знаете.
Стефан выжидающе смотрит на него. Он не собирается тянуть разрозненную историю по кусочку; если малец хочет совета, пусть выдаёт всё, как есть. Словно на духу, потому что такого шанса больше не представится.
И, как бы до жути сильно ему ни хотелось разозлиться на абсурдность этой ситуации, вопреки остаткам здравого смысла и желания разобраться с альтернативными временными отрезками, он ощущает полузабытый интерес и даже какой-то трепет к жизни ребёнка.
Вероятно, этому виной выпитая вчера бутылка виски, что ещё не до конца выветрился. Виски выветривается где-то тридцать часов с его массой тела, а это значит, что… Он отвлекается, услышав голос Питера.
Тот говорит и говорит, и говорит, и даже если бы Стефану захотелось, он вряд ли смог бы его заткнуть. Знаете, так случается. Когда очень долго молчишь, не находишь выхода для негативной энергии, усталости и боли, то начинаешь бояться делиться. Не доверяешь, нервничаешь, но если ступаешь навстречу, если находишь в себе силы отдаться и покориться стихийному давлению эмоций, то уже не будешь следить за своими словами, просто будешь говорить, пока не опустеешь.
Питер говорит, что он совсем другой. Питер говорит, что невыносимо скучает по Тони. Питер говорит, что пять лет пустоты ничуть его не изменили, но изменили всё вокруг. Питер говорит, что они всё равно что-то сломали внутри него. Питер говорит, что ЭмДжей будто бы понимает его. Говорит, что Тони бы не одобрил этого нытья, чем заставляет Стефана скептично нахмуриться.
Питер говорит, что ему нравится в Санктуме. Говорит, что Хэппи и Мэй, кажется, закрутили роман, и Стефан понимает, почему Хэппи не мог побыть с Морган в тот раз. Морган. Развить эту мысль ему не удаётся, потому что Питер говорит, что обвиняет его в произошедшем. Закрывает лицо ладонями и говорит, что на самом деле это не так.
Говорит, что ему страшно.
Питер извиняется, разливает кружку с чаем на себя, когда пытается спешно сбежать, утирает влажные глаза и смотрит наивным щенком в упор. Его тёмные глаза, что так сильно похожи на глаза Тони, на самом деле смотрят затравленно. Вымученно. Так грустно.
Стефан вздыхает и высушивает его костюм. Треплет его по взъерошенной макушке и говорит, что, как бы сильно жизнь ни била, она продолжается. Говорит, что понимает его чувства, хоть и умалчивает о том, что согласен с его желанием обвинять самого себя — он делает это ежесекундно без права на передышку. Добавляет, что, если Тони нет сейчас рядом, у него всё ещё есть Мэй, Пеппер и Морган, Хэппи с Роуди и он, одинокий Верховный Маг. Последние слова даются ему с трудом, но он знает, что Тони бы это одобрил.
Питер благодарит, улыбается несмело и неловко, просит разрешения приходить и звонить в любое время и, так и не получив совета по поводу своей проблемы, чуть выпрямляется, когда уходит.
Стефан чувствует себя лучше. Если этот разговор помог Питеру, значит, он не зря находится здесь.
***
Стефан утирает влажный лоб и крепче прижимает телефон к уху. Он не знает, зачем это делает, но мысль о крошке Морган не даёт ему покоя уже пару часов после ухода Питера, который сейчас наверняка уже летит в своё путешествие, где совершенно точно поймает приключений на задницу. А мысль о девочке отвлекает от размышлений по поводу насущной проблемы, к решению которой он почти подобрался, посему он решает не сопротивляться. Никто ведь не укусит его за попытку наладить контакт после того странного полувечера и полудня. — Доктор Стрэндж? — раздаётся в трубке, и Стефан нервно сглатывает. — Мисс… Поттс, здравствуйте. Не подумайте, что я звоню по какому-то особому случаю, — что ты несёшь, блять, что ты несёшь, — просто хотел узнать, как ваши дела и как поживает… девочка. На пару секунд повисает тишина, потом раздаётся тихий вздох и звучит голос, слегка охрипший: — Я рада вашему звонку, Доктор Стрэндж. — Он думает, что хочет, чтобы она звала его Стефан и никак иначе, но молчит. — Морган говорит, что хочет взять реванш вашей игры в шахматы, а в целом за полторы недели ничего не изменилось. — О, так, значит, она всё ещё помнит об этом. — На губах почему-то расцветает едва заметная улыбка, и вдруг согревается оледеневшее в груди сердце. — Конечно, спрашиваете ещё. У вас ведь этот живой плащ и руки. — Пеппер усмехается и снова замолкает, Стефан вдруг пугается этой тишины. — Хотите поужинать с нами? Сегодня? — В семь? — Он трёт глаза, в ужасе жмурясь, но не успевает поймать слова согласия. — Я буду. — Рыба или мясо? — с неким облегчением спрашивает Пеппер и, получив ответ, отключается с вежливым «До встречи», а Стефан замирает, смотря на телефон так, словно увидел призрак. Хотя ему в последние два месяца он был бы безмерно рад.***
Когда тебе сорок с лишним, пять лет из которых ты пробыл чёрт его знает где, порой забываешь, как себя вести в простых человеческих ситуациях. Принимать заботу, отвечать на взаимность взаимностью, а если ты и до этого был слегка не от мира сего, то становится совсем тяжело. Стефан как раз был тем, что называется другой. Не такой, как Питер, конечно, но тоже другой. Для него понятие заботы — это не лекарства на ночь, когда простуда, тёплый чай в постель и даже не укутывание в одеяло, если холодно. Для него забота — это следить за самочувствием и не допустить простуды, утеплив ботинки. Это незакончившийся чай на верхней полке шкафчика. Это не одеяло, а крепкие согревающие объятия. Когда тебе сорок с лишним лет, а ты никогда не задумывался о детях, будь они твои или чужие, ты совершенно не знаешь, какие знаки внимания проявлять. Когда эти чужие дети — гении, ты путаешься в головоломках, тратя полтора часа в магазине «Мистер Гик», выбирая подходящий игровой набор. Когда тебе сорок с лишним лет и ты по уши влюблён в почившего мужа вдовы, к которой идёшь на ужин, а ты никогда и представить себе не мог, что такое случится, не знаешь, какое вино выбрать: белое, потому что ненавязчиво, или красное, потому что так принято в обществе. Выбор всё же падает в сторону белого. А ещё на чёрные джинсы и лёгкую синюю рубашку, подчёркивающую цвет глаз — как говорил Тони, волнительный, — но, конечно, не из-за этого, а потому, что он скрывает болезненную синеву под глазами и мешки размером с сумку кенгуру, где как минимум могли бы поместиться трое кенгурят. А ещё ты берёшь с собой заварку на травах, которые сам собирал. Так ведь поступают нормальные, совсем не Верховные Маги? Стефан понятия не имеет. Он, как сегодня Питер, переминается с ноги на ногу у двери в озёрный домик и глубоко вдыхает, нажимая кнопку звонка. Он чувствует себя так, словно очутился на подходе к плахе. Какое демоническое явление сподвигло его поступить подобным опрометчивым образом? Зачем он собрался сдружиться с его семьёй, если в сердце всё ещё незалатанная дыра? Что, если это только усугубит положение довольно шатких теперешних настроений? Дверь открывается, и он видит Пеппер. Её светлые с рыжиной волосы пленительными волнами спадают на плечи, а ситцевый в ромашку сарафан заставляет растянуть губы в улыбке. Он ещё никогда не видел её такой. Впрочем, не так часто он её видел, чтобы делать какие-либо выводы, но ответная улыбка успокаивает. Даёт время, всего лишь пару секунд на успокоение бунтующей внутри души, что так истосковалась по теплу, которого толком и не успела ощутить при жизни Тони. — Пеппер, — говорит он с мягким кивком и проходит в прихожую, сразу же добавляя: — Зовите меня Стефан. Это неофициальный визит. — Стефан, — повторяет она, словно смакуя имя, и улыбается более радушно, включая режим миловидной хозяйки. — Рада, что вы всё-таки пришли. Он озирается по сторонам, пока следует к знакомой уже кухне. Ищет взглядом Морган, нарочно игнорируя расставленные тут и там фотоснимки, где счастливая семья ещё не знает горя. Наступает на кусочек лего и морщится, оставляя пакет с вином на столе и доставая оттуда головоломку. — А где Морган? — спрашивает он, втягивая носом ароматы запечённой в яблоках свинины и овощного салата с кедровыми орешками и кунжутом. Желудок бурчит, пока Пеппер расставляет тарелки. — Она в комнате, прихорашивается. Стефан кивает и взглядом спрашивает разрешение. Получив молчаливое согласие, он, снова занервничав, следует через гостиную в спальню маленький леди. Почему-то рукам становится холодно. Он ещё не забыл о сне, который пришёл к ним в одну ночь. Совпадение? Или он каким-то образом отзеркалил своё настроение, что и передалось девочке в виде одинакового сна? Как знать, на что он вообще способен, будучи таким раздавленным и несобранным. Костяшки отбивают ненавязчивый ритм по двери, и стоит раздаться короткому: «Войдите» — тут же её открывает. — Морган? — Взгляд замирает на девочке. Она стоит к нему полубоком и хмурится, пытаясь выпутать резинку, запутавшуюся в длинных волосах. — М? — Поднимает глаза и вглядывается в него; покуда приходит осознание, кто перед ней в обычной одежде, залёгшая морщинка на лбу разглаживается. — Сэр! Вы заставили меня слишком долго ждать. — Для чего? — Он покрепче сжимает идиотскую коробку с подарком и на короткое мгновение чувствует, как колени подгибаются из-за встречного взгляда. Карий омут, пьянящий, очаровательный, необузданный, пока ещё такой наивный и совсем по-детски трогательный. Стефан затаивает дыхание и слышит: «Для того, чтобы взять реванш» — и следующий за этим смешок. И будто через вату он отвечает: «Но я ведь вернулся». Он подходит ближе к девочке и касается её волос, густых и мягких, помогает выпутать резинку и даёт расчёску, отложив свой подарок на комод. Морган расчёсывается с медлительностью слона, заставляя желудок и сердце сжиматься в ритмичных спазмах, мучая похожестью движения кистей и неспешным походом на кухню. Наверное, она не очень голодна. А в Стефане лишь остатки невыветрившегося виски и пара стаканов воды. Втроём они усаживаются за стол, и повисает тишина. Пеппер спешит наполнить его тарелку едой, Морган цепляет с края стола журнал с кроссвордами, а Стефан откупоривает бутылку и, не глядя, наливает из графина апельсиновый сок для девочки. Блядская ненатуральная идиллия сводит его с ума. О чём он думал, когда соглашался. Под взглядами десятка глаз Тони становится тесно и неуютно. Морган касается его руки ладошкой и смотрит из-под ресниц. — Кушайте, иначе я съем вашу порцию и никто вас больше не накормит. Стефан смотрит на Пеппер, та кивает и с незаметной улыбкой делает глоток из фужера на высокой ножке. — Ты смогла бы съесть две порции? Вот это в тебе сил, — бормочет он, накалывая на вилку салатный лист, а потом вдруг теряет счёт времени. Когда очухивается, время уже почти десять часов, они в гостиной, перед ними стол с растянутым полотном «Монополии» и ворчливая болтовня потерявшей банк Морган. Стефан смотрит на горящие от вина щёки Пеппер, представляет, как выглядит сейчас сам, оформив вторую бутылку вина. Его язык слегка заплетается. Пеппер говорит, что пора спать, и идёт укладывать девочку, от которой он получает неожиданное обещание сыграть в шахматы в другой раз, и остаётся один. Смотрит на крохотные цветные подушки, разлёгшиеся на диване, и подрывается с места, пошатнувшись. Почему-то он идёт к рабочему столу, туда, где Тони сделал одно из важнейших открытий этого века. Ощупывает оставшиеся ручки, бумаги и непонятные ему хреновины. Говорит: — Пятница? — Горло саднит от выпитого, потому выдох хриплый. — Активирую протокол «Магический засранец». В глазах вдруг становится темно, и сердце бухает так громко, что в ушах сейчас лопнут перепонки от потока крови, отлившего от всех частей тела в мозг. Загорается голографический экран, и он видит, видит то, что оставил для него Тони.
