Часть 4
15 августа 2019 г., 23:39
Если быть честным, в первую секунду Стефан ни черта не видит. Глаза заволакивает влажным туманом слёз, которые он так упрямо пытался сдерживать всё это время. Во вторую секунду до него вдруг доходит, что Тони всё-таки не забыл о нём. А в третью он обессиленно опирается ладонями о стол и крепко жмурится.
Ты уверен, что хочешь знать, что он сокрыл для тебя? Что оставил после? Вдруг там какая-нибудь совершенно непонятная хрень, которую ты не поймёшь, даже пройдя ускоренный курс предметов, которые знал Тони?
Что, если выдашь желаемое за действительное? Ты сейчас не в себе. Два месяца уже не в себе, а это сыграет с тобой злую шутку?
Стефан облизывает пересохшие губы. Чтобы он там ни увидел, это сделал для него Тони. Лично. Буквально из рук… Из компьютерных рук Пятницы в его бестолковые, уставшие и замученные болью руки. Или в глаза.
Да чтоб тебя, Стрэндж!
Паника отступает. Он понимает, что свихнулся совсем, что довёл себя до ручки и что готов просить помощи, чтобы разобраться в мешанине чувств внутри себя и внутри своей головы, но попросту не может. Не теперь. Если у собаки отнять её нюх, а у человека — боль, то след сразу же затеряется. Намеченный кроликом след, которого нужно загнать и убить.
Он разлепляет влажные веки и несколько раз смаргивает. Собравшаяся во внешнем уголке глаз слеза всё-таки соскальзывает с ресниц и теряется в бороде. Когда он брился последний раз? Чёрт, прекрати. Прекрати.
Вдох и выдох, спокойно, с искусством лучшего в мире иллюзиониста он поворачивает к себе голографический экран и смотрит в упор. Какие-то непонятые наборы букв, чисел. Слова из разряда «межпространственный» и «континуум» и ни слова о том, как ему это понять. Стефан остервенело размышляет, что ему делать и что вообще требуется от него с учётом того, что дал ему Тони.
Вряд ли он так тонко намекал на создание ещё одной машины времени, что способна выдёргивать людей из временных отрезков без каких-либо последствий для оставшихся. Вряд ли Тони вообще думал, что Стефан хоть что-нибудь разберёт здесь не то что на трезвую, а тем более на пьяную голову. Вряд ли Тони предполагал, что он окажется у него дома, и забросил удочку лишь на всякий случай. Почему нет? Тони — гений, его просто так не понять.
Стефан вглядывается в буквы, дроби и многоточия.
Он вдруг поднимает руку и касается этих закорючек пальцами, не ощущая под подушечками ничего, лишь суверенную пустоту.
Сглатывает. По юности он помнит, что, когда хочется кричать и предаться истерике, первым делом во рту собирается слюна, потом в горле образуется ком и в глазах так премерзко щиплет.
— Какого хрена ты задумал, Тони, — выдыхает он и тут до него доходит. — Пятница?
— Да, Доктор Стрэндж?
Сердце, бившееся в груди загнанной птицей, вдруг начинает функционировать нормально. Раз, и всё. Ни тебе страха за лопнувший клапан или оторвавшийся тромб, ни испарины на лбу, что в такие примечательные повороты судьбы будто по щелчку проявляется видимым ужасом, ни даже безудержного тремора рук. Всё исчезло. Сплошная пустота и лишь средоточие на задаче.
— Что это? — А вот голос подводит, ведь он думает о том, как скоро вернётся Пеппер и что он скажет ей, когда она застанет его за взламыванием вещей Тони, но размышления прерывает вещание ИскИна.
Разум заполняется неизведанным доселе. Он вдруг ощущает себя первооткрывателем, тем самым Колумбом, что пять сотен лет назад открыл Америку. А может быть, он Робинзон, что нашёл свою Пятницу.
Какая чертовски несмешная ирония.
— Скопируй данные на носитель или отправь их на мой телефон, — просит вежливо, обессиленно опускаясь в рабочее кресло, чувствуя, как разгорается в груди нетерпеливый жар открытия истины.
Если у него не получится с магией, у него есть шанс воспользоваться наработками самого Тони. Это так очевидно. Так пугающе и так трудно, боже. А что, если ничего не выйдет? Как ему объяснять и у кого просить помощи? Вонг в этом точно так же не шарит, остальные… будто бы стёрлись из его жизни с уходом Тони. Как же ты наебался, Стефан.
— Доктор? — голос Пеппер звучит мелодией натянувшейся до разрыва гитарной струны, вот один только неловкий жест — и того гляди лопнет.
Он глубоко вдыхает и выдыхает, поворачиваясь к ней.
— Это случайность и ничего более, я лишь… я лишь хотел спросить Пятницу о какой-нибудь глупости. — Он дёргает уголки губ, соображая столь медленно, что взгляд Пеппер меняется с жёсткого на пугливый, а потом и вовсе превращается в непримиримый. — Пеппер. Не стоит корить меня.
— Я бы не стала. Вы в таком же положении, что и я. — В её словах полно двусмысленности, и Стефан не понимает, говорит ли она о том, что знает об их с Тони единственном разе, или она имеет в виду одинаково сильно ударившую по ним потерю. — Вам не нужно было приходить. Я думала, что мы сможем наладить контакт, но вы словно бешеная гончая и не можете оставить… оставить его в покое.
Стефан прикусывает кончик языка. Собирает разлившуюся по рту кровь и сглатывает. Привкус металла отрезвляет сознание и поднимает по пищеводу тошноту, разбудив желудок, пропитанный алкоголем и вкусной едой.
Она говорит правду. Может быть, следовало оставить всё так, как было и есть. Всё так, как сыгралось — с потерей одного и будущим для миллиардов.
Он качает головой. Покуда есть хотя бы малейший шанс исправить произошедшее, он будет бороться. И это даже не убивающая его день за днём вина, и даже не желание коснуться Тони, наградить его тело лаской и заглянуть в глаза, это неистовое желание дать такому человеку ещё пару лет.
Слишком мало успел, слишком мало сделал, слишком мало времени было подарено близким. Девочке. Самое главное — девочке.
А уж не прячешь ли ты свои эгоистичные порывы, Доктор Стрэндж, под благими намерениями?
— Я не гончая. Я совершил ошибку и хочу её исправить. — Он поднимается с места, бросает короткий взгляд на голографический экран и слышит треньк телефона. Пятница сделала необходимое, и теперь можно. — Если вы больше не хотите видеть меня в своём доме — я уйду.
Он не дожидается её ответа: слишком устал. С гордо поднятой головой и расправленными плечами Стефан следует в коридор и только тогда, когда оказывается вне поля её зрения, позволяет плечам опуститься, вытягивая невидимую жилу из позвоночника, что сгибается в три погибели под тяжестью сумрачной темноты опустевшего, хоть и наполненного дома.
***
Проходит два дня, прежде чем Стефан решает снова напиться. Санктум пуст, кромешная тьма и тишина способствуют волнительному настроению, а мысли, что изъели его до основания, словно термиты — сваи дома, так сильно надоели, что хотелось отправиться в путешествие по вечному сну. Но уснуть так просто у него не получается, сонный чай и снотворное не очень помогают, выдёргивая его от каждого шороха ветра из кошмаров. Он думает, что ему чертовски не хватает работы, когда постепенно накачивает себя водкой, изредка отпивая из бутылки минералку. Вонг говорил ему закусывать, но он такой непослушный, что вы. Даже запивать не хочется, а ещё не хочется бриться и думать о ёбаных возможностях. Думает, что сейчас бы не против помахать руками и кого-нибудь убить, расчленить, уничтожить. Стереть в пыль всякое упоминание о человеке, который перейдёт ему дорогу. Предаться зову крови и инстинктам, дикому и ничем не оправданному желанию крушить и ненавидеть весь мир. Стефан считал, что всегда был сдержанным. Упрямым и конфликтным — да, но сдержанным. Он не думал об убийствах и пущенных по асфальту кишках с удовольствием, как делает это сейчас. Может быть, так проявляется усталость, чёрт его знает, но иногда эти мысли его пугают. Вдруг в какой-то из дней он напьётся так, что выйдет на улицу и… Он сглатывает подобравшуюся к горлу водку, что вошла не туда, и жмурится, утирая лицо свободной рукой. Водка. Пил хотя бы виски. Как было бы хорошо разбиться в той аварии. Стефан делает глоток, опускаясь в пучину отчаяния ещё ниже, покуда мысли пробираются к заветному краю, за которым прячется суперохраняемая папка с тем, что видеть не каждому дано. Что видеть даже ему не дано, но к чему он постоянно возвращается, стоит ему напиться до поросячьего визга. Точнее, напиться до того момента, когда соображаешь уже столь туго, чтобы избавить себя от ещё больших страданий, кои вызывают копания в собственной голове и этой папке. Там был Тони. Тот самый момент, когда они предались похоти. Или то была не похоть, а выстраданная близость, завязанная на желании получить тепло, свет и ласку? Как знать, Стрэндж, последнее время ты слишком любишь себя обманывать и получаешь от этого какое-то ненормальное удовольствие, что вкупе с общим состоянием уже и не странно. Может, это вообще придумка больного подсознания? Может, ты тоже давно мёртв и весь твой склеенный по разрозненному кусочку мир — иллюзия. Он вздыхает и сплёвывает в урну с бумажками. Бумажками, где он самолично пытался разобраться с данными Тони, что забрал на днях. Насколько очевидным будет ответ, что он всё равно ничего не понял? Стефан усмехается. Его усмешка омерзительно пьяная и неприятная. Отросшие волосы спадают на глаза немытыми прядями, а борода уже скоро покроет все щёки. Он распустился. Отбился от рук. Когда желудок даёт позывной, он даже не поднимается. Склоняется над пластиковым ведром и выблёвывает из себя водку вместе с желудочным соком. В глотке — горечь, а на глазах — слёзы. Какого же дьявола ты творишь с собой. Опираясь ладонями о пол, он поднимает зад и резко встаёт на ноги, сбив с постамента какую-то глиняную штуковину. В темноте, с едва осязаемым светом из центрального с руной окна, наощупь, чтобы не сбить что-нибудь ещё, он ступает к Ликам Смерти. Его путь проложен по косой прямой, и он точно не уверен, что хочет делать то, что подумалось. Хотя. Почему бы и нет? Вонга нет, а адепты сейчас в Камар-Тадж. Только вот он пьяный до тошноты. Кстати об этом. Горлышко бутылки вновь прижимается к губам, а потом бутылка осторожно опускается на пол. Стефан выпрямляется и локтем разбивает стекло, охраняющее артефакт. Дрожащие пальцы без страха касаются золотой чаши и едва ли не бросают её на пол рядом с бутылкой. Вот это приоритеты, думает он, усаживаясь в позе лотоса возле мерцающей в свете луны или, что более вероятно, фонарей с улицы чаши. На мгновение Стефан жмурится, склоняясь над ней, готовый снова очистить желудок. — Если ты набл… наблюёшь в артефакт, Вонг тебя не поймёт, — бормочет он, еле ворочая языком, и больно шлёпает себя по щекам, отрезвляя. Пальцы касаются тонких, вырезанных лучшим мастером гранок чаши, и он вглядывается в бескрайнюю черноту её дна. Говорит на латыни: «Что ушло, покажись, а что пришло, вернись» — и очерчивает пальцами несколько рунических заклинаний, сомневаясь, что это сработает. Ведь Лики не дают увидеть призраков, они возвращают в прошлое. Но то заклинание, что он бормотал и что не произнёс бы никогда, не будь пьяным в стельку, могло дать нужный ему результат. Правда, он до сих пор не имел ни единой мысли о том, что будет делать, если вдруг получится. Если он вдруг увидит Тони таким, каким он стал, потеряв своё земное тело. Резкий жёлтый всполох мажет по глазам, вынуждая зажмуриться и забыть, как дышать от страха, пронзившего все внутренности острой иглой. Свет, что был всполохом, начал вдруг нарастать, становясь нестерпимым. Он резью бьёт по покрасневшим белкам, пробираясь в самый центр разума. Стефан с головой ныряет в бесконечно прекрасные бликующие руки, что вытянулись ему навстречу, и падает в глухую пустоту, пока не ударяется всем телом, словно мешок с картошкой, полетевший с Эмпайр. Он глухо стонет и озирается по сторонам. Бескрайний тёмный мир без какого-либо намёка на существование здесь того, что ему нужно. Кое-как заставляет себя подняться. У него нет никакой опоры, и подъём занимает несколько минут, вынуждая его каждый раз делать по несколько глубоких вдохов, чтобы не заблевать артефакт ещё и внутри. По вискам долбит головная боль, она — прилив и отлив, накатывает волнами, покрывая его до шеи и отходя до ступней. Он делает шаг. И ещё. Почему тебя тянет на приключения, когда ты в зюзю? Голос вроде бы принадлежит ему, но слышится как чужой. Он молит подсознание перестать играть с ним в игрушки и протирает ладонями влажное лицо, не понимая, то ли пот это, то ли слёзы. — Тони, — говорит он шёпотом. — Тони. Очередной шаг в глухой мгле заканчивается падением. Он разбивает колено, подворачивает ногу и сгибается, пряча лицо в ладонях. Он плачет безудержно, без сил, позволяя лавине накрыть его с головой, выпустить хотя бы здесь, а не в собственном мире всю боль, что копилась в нём столько времени. Вой человеческий перерастает в звериный. Всхлипы, судорожные вздохи и неконтролируемые сокращения мышц. Стефан ещё никогда не чувствовал себя таким слабым. Ещё никогда не был действительно таким. Он не знает, кого жалеет больше. Себя или ушедшего в холод Тони. Не знает даже, почему ему так горько и почему вина не даёт ему жить. Он плачет уже без слёз, когда его плеч касаются тёплые руки, обводят хребет и тянутся к голове, накрывая его собственные слабые кисти. Стефан вдруг боится обернуться, боится понять, что обманулся, и теряет в выдохе очередной всхлип. — И думать не думал, что ты так расклеишься, чародей, — слышится чужой, до дрожи в ногах знакомый голос. — Знаешь, я пил там чёртову пина колада, а ты меня выдернул. Выдернул, чтобы я — что? Здесь холодно, Док. Очень. Стефан вдруг стонет и только собирается ответить, что грустит он не из-за потери этой заносчивой задницы, как темнота рассеивается, а он вновь в Санктуме. Вонг трясёт его за плечо, заставляя очнуться.***
Звонок телефона будит Стефана неизвестно в который час. Похмелье отзывается спазмом во лбу, а руки едва ли подчиняются его воле. Он тянется, смотрит на имя звонящего и выключает телефон к чёртовой матери, иначе голова сейчас просто лопнет, разойдётся по швам, выплёскивая на чистые белые простыни остатки его мозгов. — Какого хрена ты вчера устроил? — Вонг нависает над ним размытой тенью и суёт в руки стакан с шипучкой. Стефан знает, что за выражение лица прячет от него расфокусированный взгляд, и рад этому безмерно. — А Паркеру мог бы и ответить. Кажется мне, что он впутался в неприятности. — Молчи, пожалуйста, молчи, — хрипит Стефан, с хрустом поднимаясь и опираясь спиной о спинку кровати. Он делает несколько глотков, думая, что кошки в подворотне делают свои дела куда приятнее, чем привкус у него во рту, и морщит нос. — Плевать. Просто дай мне… ожить. Он перекладывает стакан в левую руку, что незамедлительно говорит ему об ошибке, так как половина шипучки сразу же оказывается у него на груди, но правой всё равно трёт лицо, воздавая Господу нашему Богу хвалы хотя бы за то, что шторы задвинуты и свет не слепит его раздражённые глаза. — Ты сам виноват в своих бедах. Кто вообще просил тебя… лезть к Ликам? Ты расхреначил стекло, достал артефакт, будучи пьяным, неужели думал, что я не буду вычитывать тебе за эти глупости? — ворчит Вонг и усаживается на край кровати, тяжело выдыхая. — Можешь не отвечать. Я знаю, что за дьявольская напасть тянет тебя на совершение глупостей. Но поверь мне, Стефан, так не бывает. Даже Луис Крид это понял, хоть и… слишком поздно. Вонг осознаёт, что привёл не самый удачный пример, и Стефан скептично смотрит на него, наверняка выглядя не, как обычно, устрашающим, а опухшим и жалким. Луис Крид обращался к магии микмаков, что заведомо обрекло его на муки совести и сгубило всю семью, а он просто пытался пробудить Вишанти, чтобы тот дал ему совет, однако пробудил нечто другое. Он вдруг вспоминает голос, прикосновение ладоней и жмурится, слепо отставляя стакан на тумбочку. — Я видел его. Чувствовал. Он говорил со мной, — выдыхает Стефан, не успев заставить себя заткнуться. — Говорил что-то про холод. Он не видит Вонга, но представляет, как тот вздёргивает в удивлении брови. Сейчас он скажет, что Лики Смерти возвращают в прошлое, а не работают своеобразной доской Уиджи и не вытягивают ушедших (мёртвых) из загробного мира. — Но это ведь невозможно. Мёртвые не призываются через Лики, — бормочет Вонг, кидая ему полотенце. — Наверное, ты слишком напился, чтобы помнить реальность и не путать её со своими больными снами. Стефан как всегда оказывается прав. Он обтирает грудь от капель аспирина и открывает глаза, пустым взглядом смотря на Вонга. — Ты считаешь меня помешавшимся. Пеппер сказала точно так же, и, знаешь, пусть так, к чему безутешная болтовня? Мне плевать на тебя и плевать на неё, плевать на вас всех, так что почему бы тебе просто не пойти на хер и не найти себе более нормального друга для обсуждения лапши? — К концу своей небольшой тирады он чувствует, как у него от злости горят щёки. Стадия отрицания смерти Тони медленно переходит в гнев. Вонг хмурится и поднимается с кровати, смотря на Стефана с сожалением. — Я просто хотел помочь тебе не извести себя, но, как вижу, ты без меня справляешься куда лучше. Упрямство твоё тебя же и сгубит. Он прикрывает за собой дверь, а Стефан кричит ему вдогонку: — Пошёл ты к чёрту, Вонг! И падает на подушки, накрывая себя с головой одеялом. Тони был бы очень разочарован его поведением, думает он, пока вслушивается в мерно гудящие удары сердца в груди.
