Часть 5
5 августа 2020 г., 18:12
Сердце колотится так, что впору назвать его отбойным молотком.
Ту-дум. Ту-дум-тум. Ту-дум.
Стефан подобные ощущения помнит лишь по первому экзамену в меде. Тогда он был юн, уверен в своих силах больше, чем следовало быть уверенным, и слеп настолько, насколько вообще может быть слеп самоуверенный студент.
Микробиология в смеси с вирусологией и иммунологией до сих пор отзывается в памяти взглядом профессора Пастера, однофамильца Луи Пастера, открывшего путь к созданию научных основ вакцинации и вакцин в целом. Его кустистые брови и синие с поволокой глаза всегда навевали ужас, хотя на самом-то деле профессор не был уж столь суров, каким казался напуганным «взрослой» жизнью ученикам.
Ту-дум. Ту-дум-тум.
Ту-дум.
Первый экзамен по микробиологии Стефан провалил. Он заикался от волнения и удосужился тогда лишь короткого «неудовлетворительно» и «пересдача в понедельник». В назначенный день он мог, даже будучи пьяным или под лёгкими наркотическими веществами, рассказать тему. Тот день ознаменовался желанием быть лучше во всём, потому что наставление профессора Пастера звучало очень мотивирующе.
Нет ничего невозможного, если ты захочешь это невозможное получить, Стефан.
Стефан наставление запомнил и следовал ему долгие годы.
Но Вечность и Забвение, Смерть и Бесконечность не хотели давать ему то, чего хотелось.
Ту-дум.
Он смотрит на высокую этажку недалеко от Центрального парка и переминается с ноги на ногу, выглядя совершенно измотанным. Как побитый хромой пес с поджатым хвостом, медленно ступает к подъездной двери и вглядывается в таблички с номерными знаками и именами жильцов, дрожащим пальцем прослеживая каждое из имён.
Вряд ли он мог ошибиться, но после беспробудного двухнедельного пьянства и недельного похмелья, которое затянулось ещё на пару дней беспробудным пьянством, от разума можно ожидать чего угодно.
Уголок рта, едва виднеющийся из-под бороды, подрагивает. Стефан зажимает звонок и смотрит в маленький зрачок камеры, щуря глаза.
Не издав и приветствия, дверь с характерным «бз-з» отворяется, давая ему пройти. Еще мгновение он слепо смотрит в чёрную линзу и нехотя ступает в парадную. Будто это не он просил встречи, а от него просили.
Забавная всё-таки штука жизнь — всё ещё иметь её во все щели, находясь перед чертой «самоубийство путем забивания на самого себя» и шагом назад «может быть, всё-таки проканает».
Лифт громыхает старым железом. Тони бы сказал, что эту крошку давно не ласкали, и мысль вызывает мимолётно пронёсшуюся в серых глазах улыбку. Не ласкали. Не уделяли внимание. Не смазывали спаянные от времени болты и гайки и не разговаривали оживлённой, пусть и бесполезной трелью с коробкой тормозных систем. Только Тони мог говорить о неодушевлённых вещах так, словно они имели что-то внутри механизмов.
Или говорить с ними — полным набором разнообразных деталей, каждая из которых создавала нечто необходимое не только в обиходе, но и во многих других сферах. Имеет ли это какое-либо значение сейчас? Стефан решает, что нет, и сдвигает древние железные дверцы по обе стороны от себя, выходя на квартирную площадку.
Дверь отворяется прежде, чем он к ней подходит. Сухой кивок оповещает о том, что ему можно пройти, и Стефан послушно, но, как и прежде, с гордо поднятой головой проходит внутрь аутентично обставленной квартирки. Кому-то тоже претят большие и пахнущие пылью домишки в десяток комнат? Стефан даже сбрасывает обувь, хоть хозяин не предлагает ему гостевых тапок. Оно и не мудрено.
Устроившись за столом в крохотной кухоньке с потёкшим у окна потолком, Стефан кладёт ладони на стол и крепко сжимает пальцы. Они оба ждут, смотрят друг на друга так, словно от начала зависит будущее. А может, так оно и есть. Глаз Агамотто, заменивший ему Камень Времени, сейчас в Санктуме, а Стефан не бывал там почти с месяц.
— Роуди.
— Стрэндж.
Они сталкиваются взглядами и неловко кивают друг другу. Стефан понимает, почему друг Тони чувствует к нему неприязнь. Стефан видит в тёмных зрачках осуждение, а в сомкнутых губах — оскорбления, которые следовало выразить во всех красках уже давно.
Необычно то, что причина вовсе не в смерти Тони.
— Мне нужна помощь, Роуди, — решается Стефан, не собираясь больше ходить вокруг да около: Роуди слишком умён для того, чтобы не понять суть его визита.
— Какого рода помощь тебе нужна? — Тёмная бровь изгибается недоверчивой дугой.
— Мне нужен Брюс и мощь его огромного умишки, лаборатория, вернее, мастерская, где есть доступ к Пятнице или другому ИскИну, но так, чтобы Пеппер об этом не узнала. И ты. Мне нужен ты, потому что один я, — расцепляет он пальцы, обводит себя и ухмыляется горько, — вряд ли на что гожусь.
Ту-дум. Ту-дум-тум. Ту-дум.
Сердце заполошно стучит в грудную клетку. В тишине кухни можно услышать не только жужжание нескончаемого потока машин, но и стук. А ещё шевеление извилин в мозге Роудса, смотрящего на него чересчур уж скептично.
Без своего привычного наряда Стефан не производит впечатление человека, которому можно довериться. У него на голове осиное гнездо, а в глазах паутинка — уже привычная, но Роуди это невдомёк, — лопнувших капилляров. А ещё мрачное упрямство.
— Боюсь спросить, с какого чёрта я должен тебе помогать и почему бы тебе самому не выйти на Брюса?
— Я… я не могу его найти. — Признавать слабости он не любит, но без падения на дно колодца верёвки для спасения не протянут. — Некоторые вещи в данный период времени вне моей досягаемости. Впрочем, как и некоторые люди.
Очередной оценивающий взгляд он выдерживает на ура, не позволяя себе отвести ответный взгляд. Желанный кивок он получает спустя минуту молчаливых размышлений, выдыхая в кои-то веки спокойно.
— Но ты так и не дал мне ответа. Зачем это всё нужно?
Стефан собирает по рту влагу, сглатывает и упирается локтями в стол, устало потирая лицо ладонями. Кто-то из великих говорил, что личные поражения, личные войны и победы всегда даются тяжелее, чем войны, в коих замешаны тысячи и тысячи людей.
Будучи юным, Стефан мог бы поспорить с этим — упрямство, как прародитель эго, всегда говорило за него, — но сейчас, оступившись с десяток раз и ударившись макушкой до кровавых гнилостных ран, он согласен. Кому-то ведь нужно принимать решения, когда призрачные возможности маячат на горизонте.
В конце концов, потеря собственной жизни — малая цена.
— Я был у Пеппер месяц назад и случайно активировал Пятницу. Пятница дала мне наводки, которые без гениального ума, близко знакомого с Тони, я разгадать не в силах. — Интересно, Роуди придуривается или действительно не замечает, в каком состоянии Стефан находится? В глазах его, подёрнутых пыльной серостью, застывает немой вопрос, но он продолжает: — Если тебе не очевидно, что я хочу вернуть Тони, то…
Роуди слишком быстро для человека, который недавно — уже очень давно, Стефан, — посиживал в инвалидной коляске и не мог координировать действия и перенаправлять импульсы мозга в мышцы, резко оказывается рядом и со всей силы впечатывает кулак в обросшую густой бородой скулу. Стефан прикусывает язык, голова запрокидывается, и он ударяется макушкой об услужливо подставленную стену, выдыхая беззвучное «ой».
После упоительных вечеров в кругу Джонни и Джека с координацией туго, к тому же неотступающая похмельная мигрень, на краткое мгновение занятости успокоившая загребущие лапы, снова вгрызается в голову, понося на чём свет стоит.
— Если ты думаешь, что я позволю тебе этим заниматься, ты ошибаешься, — голос Роуди походит на рычание бешеного пса, случайно поймавшего пастью осу, которая незамедлительно оставила жало в языке. — И как ты вообще додумался до этого, раздери тебя…
— Я с этим неплохо справляюсь и сам. Знаешь, проклятия на то и нужны, чтобы причинять боль. — Он слизывает кровь с уголка рта и скалится. — Но мне больно всё время, так что, кто бы меня не разодрал, я был бы этому только рад.
Слова эти действуют на Роуди отрезвляюще. Стефан видит, как напряженные плечи опускаются, как он отходит на шаг и насколько устало опирается ладонью о столешницу.
— Сколько грёбаных раз я спрашивал себя: почему всё произошло так? Почему ты не сделал что-то, что предотвратило бы это всё ещё тогда, на развалинах? Думаешь, вернувшийся с того света Тони не вызовет вопросов, или думаешь, что это гуманно по отношению к его близким? К Морган? Я очень сильно сомневаюсь, что ты руководствуешься здравым смыслом, а не желанием избавиться от мук совести и тяжести после совершения очередной ошибки. Но и это не проблема, Стрэндж! — Он подаётся вперёд, вытягивая шею и выставляя челюсть, словно собираясь укусить — даже в самых смелых предположениях о встрече такого предвидеть было нельзя. — Проблема в том, что я знаю твой истинный мотив, и это тебя не красит. Вовсе нет.
От лица Стефана отливает кровь. Желчь поднимается вверх по пищеводу, вынуждая говорить нелицеприятные вещи, но он усилием воли подавляет их и просто кивает, чего Роуди точно никак не ждал.
— Хочешь обвинить меня в том, что у вас у всех было время, а у меня — нет? Ну так что ты, давай, я даже не буду оправдываться, но что ты скажешь Морган, когда она спросит, почему мы не попытались всё исправить, ведь возможность была? Я, пожалуй, оставлю это на твоей совести, а со своей уж как-нибудь разберусь. — Он поднимается из-за стола, ножки его скрипят по полу, и дёрганый жест — спрятать ладони в карманах безразмерной толстовки — так сильно бесит, что яростью слепит глаза.
Хлопок двери оповещает всех живущих в доме об окончании тяжёлого разговора, и Стефан ненавидит себя ещё больше, потому что прикрывается маленькой девочкой, за пару встреч плотно обосновавшейся в сердце.
Потёртые кроссовки так и остаются стоять в аутентичной квартирке.
***
Мерцает на дне бутылки янтарная жидкость. Она переливается радугой из-за пролетающих мимо машин, разбрызгивающих оставшиеся после осеннего дождя капли из мутных луж, скрывающихся у обочины. Стефан продрог до костей, зубы стучат друг о дружку, а пальцы нетерпеливо теребят шнурки капюшона. Хорошая бы вышла удавка — плотная вязь хлопковых нитей, конечно, не сравнится с лубяными волокнами веревки, но на безрыбье, как говорится, и это мясо. Он усмехается, смотрит в сторону несущегося потока машин и слепо вытягивает мобильный из оттянутого кармана. Переводит взгляд, считает в уме общее количество пропущенных и один из последних номеров решает-таки набрать. Впутывать мальца в свои авантюры — гиблое дело, но у того энтузиазма столько, сколько не снилось самым известным полководцам, пусть об этом малец ещё и не знает. Гудки на том конце телефонного звонка гулким эхом отзываются в перепонках, заполняя разум сомнениями и излишним волнением. С другой стороны, выбора у него больше нет. Брюс, теперь уже Профессор Халк вне зоны доступа, а Питер, искавший с ним встреч всё время после смерти своего наставника, мог бы и оказать помощь одному забулдыге-магу. Вопрос остаётся лишь в гуманности. Ему… не так много лет, чтобы сваливать ответственность за провал на хрупкие плечи. — Доктор Стрэндж? Куда вы пропали? У меня так много всего накопилось, вы не представляете, сколько мне нужно вам рассказать, но сначала… Стефан без зазрения совести прерывает его словесный понос, окидывает взглядом сползшие носки и закашливается. Ответ он получает по истечении каких-то жалких десяти секунд, и ответ этот окрашивает его лицо несвойственной отеческой улыбкой, которая полна гордости за чужого непутёвого ребёнка.***
Питер, как «единственный» наследник Старк Индастриз, имеющий доступ к лабораториям, мастерским и любым другим зданиям не только в Нью-Йорке, обещался ждать Стефана в Бруклине, где Говард Старк когда-то владел домом, после смерти оставшимся Тони, который оборудовал его под свои нужды и сделал, можно сказать, оплотом холостяцкой жизни. Адрес, отражающийся на экране телефона, вызывает в памяти совсем не нужные детали. Пальцы простреливает судорогой. Он помнит поцелуи тёплых губ. Влажные следы на костяшках и трепетное дыхание. Помнит, как сейчас, буйный кареглазый омут и ослепительную своим очарованием улыбку, из-за которой Тони получал всё, что только душе угодно. Это было в спешке и всего один-единственный раз. Но тогда никто из них не планировал умирать. Не планировал делиться с кем-то помимо, желая заграбастать в личное пользование все возможности, которыми обладали лишь они. Разделять, хранить и не осуждать. Воспоминания дымом рассеиваются под самосвалом упрямства. Для самобичевания будет время, и пусть торопиться ему некуда, стоять у забора Центрального парка под накрапывающим дождём в одних лишь носках и своих студенческих шмотках — вовсе не весело. Тем более предаваться притягательным воспоминаниям, поравнявшимся с мечтами. Стефан намеревался собрать кое-какие пожитки в Санктуме, а заодно попытаться выпросить у Вонга прощение за совершенно неуместную вспышку агрессии и неконтролируемое поведение обувшегося в дурь чародея, который, в общем-то, в обычное время всегда был сдержан и терпелив, а слабости прятал как можно лучше. Но что теперь обычное время, если он разгуливает в таком виде и не может вывести портал без кольца? Магия после падения в Лики Смерти всё ещё не восстановилась, и уже обыденные для него вещи сейчас следует выторговывать с кровью и потом и ещё большим упадком сил не только магических, но и физических. Облик луны виднеется через полупрозрачные туманные тучи, когда он наконец доходит до Санктума, именуемого его нынешним жилищем. Зияющая дыра охранной руны, отливающая золотом у основания рамы, заставляет притормозить. В глубине горит свет. Он отпирает дверь и проходит внутрь, глубоко втягивая аромат старейшего дома, с которым он уже породнился. Всё так, как и было, когда он уходил жалеть себя и предаваться мыслям о том, как же сильно он облажался и как всё в этом мире ему опостылело. Стыд душащей волной пробуждается у самого горла, и не только тепло дома окропляет щёки румянцем. Выглядящий снаружи нерушимым, воздвигнутым на ужас всем живущим рядом, с тяжелыми сводами главного окна и нависающей мрачной тенью козырька, при закате целующей асфальт, внутри он кажется обжитым и теплым, если не брать в расчёт целый этаж артефактов, способных к уничтожению целых рас, но не имеющих сил для возвращения одного из умерших людей. В этом же и есть смысл магии. Она слишком иллюзорна, обманчива и утопически прекрасна. Старейшина говорила, что если бы маги или простые люди по велению мысли могли влиять на такие простые и необходимые вещи для продолжения вращения планеты вокруг своей оси, мир бы давно поглотил сам себя. Наверное, потому ей приходилось брать силы из других измерений, а не выкачивать их из доступных и слабых адептов. Но и это бы не удивило его так, как сохраняемое равновесие. Имей они власть воскрешать из мёртвых, что сталось бы с Богами? Прекрасные Сёстры Звёзд потеряли бы смысл? Но тогда Тони бы жил. И многие другие. — В таком случае мир погрузился бы в вечную борьбу за право быть первым, Стефан, и ты это знаешь. Никто из смертных не имеет столько могущества, чтобы менять схематичность жизни, придуманной задолго до нашего появления во Вселенной. — Вонг спускается со второго этажа, его шаги по тёмной и внушительной лестнице звучат уютной мелодией нужности, и Стефан расслабляется, ощущая себя неимоверно уставшим.***
— Меня застали врасплох в середине железной дороги. — Голос раздается слева, вызывает неконтролируемую дрожь внутренностей, особенно желудка. — Я оглянулся, и я знал, что пути назад нет. — Справа звучит, будто поющий подбирается ближе, его эксцентричная эмоция — близкая победа — чувствуется сердцем. — Мысли мчались, и я думал, что я могу сделать? — Пение отталкивается от покатых стен и встречается левым и правым ухом. — Ты мне, ты мне ничем не поможешь. — Лёгкое шуршание преследует по пятам. — Барабаны отбивали ритм в моём сердце. — Короткий вдох, раздавшийся за спиной. — Гром пушек разрывал меня изнутри. Стефан оборачивается — пусто. Только обхватывающие со всех сторон белые стены, такие холодные, как снег на его излюбленном полюсе, где проводились частые запойные медитации. На стенах, как на холстах в действующих мастерских художников, — рисунки, но сплошь детские, зарубки и какие-то письмена. От них веет старостью, забытьем и нежеланием показываться на глаза ещё живым, ещё не мёртвым. Кажется, стресс даёт о себе знать. — Я знаю, что тебе скучно, но это не повод являться сюда, как к себе домой, — звучит голос, что пел минутой ранее очень и очень знакомую песню. — Мне не скучно, — отвечает Стефан, оглядываясь по сторонам, всё так же наблюдая лишь белые изрисованные стены. Кое-где виднеются засохшие капли крови. — Но… сюда — это куда? — Ох, а ещё говорят, что Верховные Чародеи не бывают тупицами. Ты, видимо, исключение из всех правил, Стефан, — голос посмеивается над ним, подтрунивает в лучшей своей манере, и до заблудшего в лабиринте Стефана медленно, но всё же доходит. — Тони? — Он нервно облизывает губы, пятится назад и потом снова рвётся вперёд, преодолевая очередной поворот, упирающийся в очередной тупик. — А ты знаешь кого-то ещё, кто умеет так классно петь? Нет, ну я понимаю, что твоя дружба с Бейонсе дает фору в пару очков, но мы оба знаем, что… — Где мы? — Голос резко замолкает, и Стефан поджимает губы, вслушиваясь в тишину. — У тебя в голове. Нормальные люди называют это сном, но сейчас ты в полуобморочном состоянии из-за попытки связаться со мной через свою эту странную ночную вазу с руками. Стефан замирает — это напрочь стёрто из его головы. Когда он успел вернуться к Ликам, если собирался посетить Питера и заняться расшифровкой формул, оставленных Тони? — Ты знаешь способ, как выбраться с того света? — Вопрос видится ему таким простым, но, очевидно, таким сложным к исполнению. Вполне возможно, что они оба проговаривают слова в унисон. Стефан со стороны живых людей, но отчаявшихся за пару месяцев пустоты найти своё прежнее место, и Тони со стороны почивших, но отчаявшихся вернуться к своему прежнему месту — да и бывает ли так, чтобы смерть отпускала тех, кто слишком часто захаживает к ней? На чай и светские беседы она вряд ли зовёт, хотя и тот, и другой варианты не выглядят нормально, какой стороной не поворачивай. — Я думал, ты знаешь, — звучит голос Тони повсюду и одновременно нигде. — А я думал, что ты мне хотя бы подскажешь. Стефан моргает. Один раз, другой, будто примеряясь дарованной ему при рождении способности видеть, и издаёт болезненный смешок, который медленно переходит в тряску, а потом он открывает глаза и смотрит в большие и испуганные глаза мальчишки Паркера. — Док? Док! Боже, неужели вы здесь! Я думал, что вы умерли, ну, типа… вы так резко побледнели и так резко упали, что я не успел вас подхватить! Всё в порядке? Только не говорите мне, что… — Питер говорит дальше, но Стефан ставит его на волну белого шума. И вереница предшествующих падению в небытие событий вдруг собирается вихрем, беспощадно толкаясь в закрытые двери разума без шанса выбраться на свободу. Он переволновался, и ему это всего лишь привиделось. Нет ведь никакого нормального объяснения тому, что он мог слышать Тони, но не видеть его. Более того, не было объяснения тому факту, что Тони отвечал ему в излюбленной манере наглого плута. Стефан даже по пьяни не имел таких глубоких познаний в столь легкомысленном обращении с языком. Что уж сказать, Тони был… Тони талантлив во всём. — Порядок, я надеюсь, пока меня не было, тебе удалось что-нибудь выяснить? — Стефан при помощи теплых мальчишеских рук поднимается с пола и осматривается. — Доктор Стрэндж, вы не поверите… И Доктор Стрэндж действительно не верит.
